В какой-то момент лицо ее исказилось, но тут же обрело прежнее выражение. И изменилось-то не все лицо, она лишь сдвинула брови и чуть заметно шевельнула ноздрями. В ту же секунду я ощутил во рту сильный запах лука. Никогда раньше я не чувствовал запаха съеденного, возможно, это, как контактный взрыв, было вызвано движением ее носа и бровей. Как бы там ни было, совершенно очевидно, что не мой рассказ заставил дрогнуть ее лицо, и я снова вжался в кресло: «Ну да, я ел рамэн, что в этом ужасного, ты разве прежде не едала рамэна?» — Я бросил проницательный взгляд на ее ноздри.
Красивой формы тонкий носик казался прелестным изделием ручной работы. И в него-то проникло мое тепловатое дыхание с луковым ароматом! Ситуация вопиющая.
— Что же вы собираетесь делать? — спросила она, когда я кончил.
— Мы хотим опубликовать это в нашем журнале.
— Очень некстати.
— Что поделаешь.
— Очевидно, ничего не поделаешь, над слабой женщиной можно издеваться… — В ее словах не было мольбы.
— Вы сильная женщина.
— Вам не кажется постыдным то, что вы делаете? — Она смотрела на меня изучающе.
— Если бы я считал это постыдным, я бы не мог иметь такую профессию. — Я пытался придать этой реплике вызывающую интонацию, но и это не оказало должного действия. Я обессилел, мое бойкое настроение: «вываляю-ка я тебя в грязи» — было безнадежно утрачено.
Весь последующий разговор шел как бы по инерции.
— Вы хотите напечатать это во что бы то ни стало?
— Да.
— И нет никакой возможности избежать публикации?
— Ну, я бы не сказал, что нет, но…
— Деньги?
— Пожалуй…
— Я бы хотела купить материал, которым вы располагаете. Но ведь сколько бы я его ни покупала, раз он у вас в голове, значит, впоследствии может всплыть снова и снова. Обещайте мне: после того, как я его куплю, этот вопрос не должен никоим образом мне досаждать.
— Обещаю.
— И это правда?
— Правда.
Вдруг она отделилась от кресла, низко наклонилась и вытащила из-под стола небольшой магнитофон. Тонким изящным пальцем она нажала кнопку обратной перемотки. Катушки энергично прокрутились назад, замерли. Теперь они медленно вращались в противоположную сторону. Из аппарата раздался мой голос, он звучал вульгарно, точно каждое слово пропиталось запахом лука.
— Обещаю.
— И это правда?
— Правда.
Аппарат повторил мои слова и выключился.
— Ну вот, если вам вздумается нарушить обещание, я подам в суд за шантаж. И эта пленка будет уликой. — На ее лице появилась насмешка.
— Да-да, но ведь еще не решен вопрос о сумме.
У нее было самообладание человека, перехватившего инициативу. Она была начеку и наблюдала за мной. Лицо ее вновь обрело подвижность, она настороженно ждала требования о деньгах, которое должно было слететь с моего языка. Волнение проступило на ее лице.
— Двести тысяч иен. — Я, очевидно, назвал сумму меньшую, чем она ожидала, но это было все, на что я мог рассчитывать в моем теперешнем положении. Мой расчет основывался на наблюдении за ее реакцией, и я угадал.
— Двести тысяч? Хорошо. — Она явно обрадовалась, в голосе чувствовалось презрение, лицо стало вульгарным. Тайное прошлое Хосикава Хосико проступало на нем, как симпатические чернила!
— Хорошо же.
Нет, солнышко не играло на рыбьих потрохах, это я сам угрюмо копошился на серой поверхности лужи. И на той же поверхности копошились и Хосикава Хосико, и Юкико, и этот жалкий Масуда.
Меня посетила Юкико.
— Ко мне приходил некто по имени Масуда.
— Вот как…
— Тебе это известно.
— Да.
— Вопреки ожиданию он не страшен. — Я пытался выражаться выспренне. Юкико пристально поглядела на меня и сказала:
— Неужели?
— Денег я ему не дал.
— Да. Он сказал, что от тебя и брать не стоит.
Мне показалось, что я сунул ногу в капкан, но отчего возникло это ощущение, я не понял. Я сделал вид, будто размышляю, и некоторое время молчал. «Котенок, который устроил себе постель в шляпе», — подумал я о себе.
Юкико начала медленно раздеваться. Когда она стягивала чулки, я заметил, что на ступнях у нее алеют новые припухшие шрамы. «А ведь больше нет необходимости выведывать обо мне», — подумал я и прикусил язык. Я понял, что эти шрамы — необходимость в отношениях Масуды и Юкико.
— Тебя послал Масуда?
— Ну! — ответила она, как всегда, туманно. — А ты достал деньги? — Она знала, что я собираюсь кого-то шантажировать.
— Масуда подослал тебя за этим?
— Ошибаешься, ты же не достал денег?
— Не достал, — солгал я. Собственно, не совсем солгал, просто были обстоятельства, которые позволяли считать, что я их все равно что не получил.
— Масуда так и сказал, что с тобой ничего не получится.
Я вспомнил огонек, вспыхнувший в глазах Масуды тогда. Я-то решил, что он хитрюга, а он, оказывается, просто раскусил меня, понял, с кем имеет дело.
— Зачем ты пришла ко мне?
— Не все ли равно! — Юкико протянула ко мне обнаженные руки. Между бровей у нее прорезалась глубокая складка. Но от нее ничем не пахло, хотя тело было мокрым от пота.
— Что, в той лаборатории закончились исследования?
— Почему?
— Не стало запаха.
По лицу Юкико скользнула усмешка, и вдруг до меня дошло.
— Ты переехала?
— Да, я перебралась к Масуде. Мы решили жить вместе.
Итак, след от вертикальной морщинки меж бровей она отныне будет приносить в дом Масуды. След — улику, что она была с другим. Может, и это им необходимо? Где уж тут знать наверняка, но похоже, что так оно и есть.
Она ушла, пообещав прийти еще.
Двести тысяч я израсходовал на себя. На вкусную еду, какой давно не доводилось пробовать, и на дешевых проституток.
Тратил я эти деньги расчетливо.
Тацудзо Исикава
СВОЕ ЛИЦО
Я размышлял много дней и делал это с удовольствием. Ведь я собирался бросить вызов самому обществу, государственному закону и, разумеется, полиции. Одержать победу над такими противниками в открытом бою шансов мало. А я хотел выйти победителем. Для этого необходим хорошо продуманный план.
Неудача означала бы катастрофу. Нужно было действовать только наверняка. И я вновь и вновь отрабатывал свою тактику. Я не верю в идеальный случай, когда преступление невозможно раскрыть. Преступник всегда оставляет свой след. Каким бы совершенным ни был мой план, промахи все равно неизбежны. Идеальный случай — это когда преступник остается на свободе. Но если меня не поймают, мои действия, очевидно, будут приближаться к идеальным. А не будучи пойманным, я до конца жизни останусь невиновным. Потерпевший налицо, а само преступление — загадка или преступление — факт, а преступника след простыл. Вот это здорово! Именно такой вариант вполне устроил бы меня.
Я отнюдь не собирался посягать на чью-то личную собственность. Личные деньги предназначаются обычно на какие-то определенные цели, чувство собственности в таких случаях крайне обострено, и можно натолкнуться на ожесточенное сопротивление. К тому же вызовешь к себе глубокую ненависть.
Я собирался ограбить банк. А банковские деньги — это деньги, в данный момент никому лично не принадлежащие, отпущенные на волю, так сказать, деньги в их чистом виде. Если я прихвачу пачку таких купюр, банк, конечно, будет вынужден навести порядок в своих бухгалтерских книгах, но тем дело и ограничится. Так что особых неприятностей в данном случае я для себя не ожидал.
Другой вопрос — полиция. Тут, как я полагал, все должна решить умеренность. В конце концов дело не в сумме. Пусть будет восемьсот тысяч иен, пусть миллион. Такой ли это большей урон для банка? Сколько там уходит па одну рекламу! Учитывая это обстоятельство, полиция вряд ли проявит излишнее рвение и захочет поднять на ноги весь уголовный розыск. Расследование мелких преступлений, вроде краж в магазинах, у них и за работу не считается. Короче говоря, главное — не разжигать полицейские страсти. Самым бездарным делом я считал убийства и нанесение телесных повреждений. В таких случаях полиция готова хоть из-под земли достать преступника. Тут ей и карты в руки, ведь фактически именно она следит за всеми нарушениями уголовного кодекса. Значит, суть проблемы — как перехитрить полицию…
Пришлось обратиться к уголовному кодексу. 235-я статья его гласит: «Лицо, похитившее чужую собственность, обвиняется в хищении и подвергается лишению свободы сроком до десяти лет».
Таких краж в Японии ежедневно происходит бесчисленное множество, а закон занимает в уголовном кодекса всего две строки. Из-за этих двух строк десятки тысяч воров отбывают наказание. Во сколько же лет оценят мое преступление? Впрочем, решать это будет судья. Я ничего не знаю, и знать мне незачем. Ведь задержание решительно исключается.
Я государственный служащий, работаю в муниципалитете. В мой пакет для зарплаты попадает ежемесячно ничтожное количество купюр. А что такое купюра, ка о не клочок бумаги? Да, она объявленной стоимости, но это ведь условность, принятая в обществе. Не будь этой стоимости, не было бы и моего преступления. Выходит, что и оно не больше чем условность. Я краду не вещь, а десяток каких-то бумажек.
Говорится: десять тысяч иен, а на самом деле перед нами абстрактная идея или так называемая меновая стоимость, но, не будь обмена, кому нужна эта стоимость? Поэтому миллиардер не больше чем человек, занимающийся алчным накоплением таких абстракций. Денежные капиталы — всего лишь возможность осуществления обмена. Деньги — коварная штука. К беднякам они беспощадны, а вот перед богачами заискивают и пресмыкаются. Деньги отвратительны по самой своей сути и потому ненавистны мне. Мой тайный план — это месть деньгам. И более того — бунт против собственной бедности.
Больше всего меня занимал план бегства. Преступление само по себе — дело ерундовое. Внезапность нападения и знание обстановки — вот и все. Поэтому успех сопутствует в девяноста случаях из ста.