— Значит, сделали наконец?…
— Да, и вот сегодня весь день промучился от дергающих болей.
— От дергающих болей?… — переспросила я, совершенно обескураженная его словами.
— Чего только в жизни не случается…
— Да уж, действительно… — уныло подтвердила я.
— Что же теперь будет? Говоришь, компания обанкротилась…
— Откуда я знаю, что будет. Ну да ладно. Ложитесь и отдыхайте. Какой толк беседовать с человеком, который страдает от дергающих болей.
— Ты уж извини меня.
— Извиняю, извиняю.
Я положила трубку, и меня вдруг охватило чувство страшного одиночества. Была глубокая ночь, лампочка над головой горела ярче обычного. Не спала только я одна. Раздался телефонный звонок. Я схватила аппарат, сунула его под одеяло котацу и продолжала писать:
«…В годы Мэйдзи жил некий Камэтаро, известный тем, что он любил подсматривать за моющимися в бане женщинами. Самым приметным в его внешности были уродливые, выступавшие вперед зубы. С тех пор слово „дэба-камэ“ — зубастый Камэ — стало нарицательным для любителей заниматься подглядыванием такого рода…»
Под одеялом опять затрещал телефон. У меня мелькнула мысль: «А вдруг что-то случилось с мужем?» Но даже если это и так, прежде чем подходить к телефону, я должна закончить свой очерк.
«…В эпоху Мэйдзи женщины носили японскую национальную одежду, так что ради соблазнительных зрелищ дэбакамэ приходилось специально пробираться к женской половине бани. Томясь теперь в преисподней, дэбакамэ, наверно, завидуют современным мужчинам и сокрушаются: „Вот времена-то настали — как все доступно и просто“. Все это старые сказки…»
Телефон продолжал трезвонить. Часы пробили двенадцать раз, хотя на самом деле было уже половина второго ночи. Я не выдержала и вытащила аппарат из-под одеяла, подняла трубку.
— Алло, это квартира директора акционерной компании господина Сэги?
Я вздрогнула, узнав голос одной деловой дамы по имени Каё Хираи. Встречаться с ней мне не приходилось, но после банкротства мужа она звонила нам по три раза в день.
— Вот как? До сих пор не возвратился? Но где же он может быть? И что вообще можно делать в такое время?…
Дама решила, что муж просто велел отвечать, что его нет дома. Я даже вся сжалась от ее подозрения.
— Извините, пожалуйста. Я очень сожалею, но после ухода муж ни разу не звонил домой и не сообщал, где он находится и чем занимается…
Мы проговорили битый час. Опустив наконец телефонную трубку, я глянула на авторучку, которую машинально все еще держала в правой руке, и швырнула ее в стену.
Балансовый отчет акционерной компании мужа вызвал у меня чувство недоумения, я долгое время разглядывала его, не в силах понять, к какому разряду относится написанное число.
— Сколько?… — вырвалось у меня. — Восемь нулей… Неужели возможно такое? Это значит, сотни миллионов?! — Я пересчитала еще раз. — Единицы, десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы, десятки миллионов…
— Все верно. — Подтвердил муж. И больше ни слова. Я тоже молчала. Через некоторое время я попыталась заговорить.
— Двести тридцать миллионов…
Как это ни странно, но астрономическая величина суммы подействовала на меня успокаивающе. Я просто не имела понятия, что это за деньги. Удивляло только одно: как при штате всего из тридцати человек за каких-то два года мог возникнуть долг в двести тридцать миллионов иен… В невероятной величине задолженности я видела прямое отражение личности самого Сэги Сакудзо.
Четыре года назад муж основал акционерную компанию по выпуску учебных материалов для служащих и административных работников. Инициатива принадлежала не мужу, это была идея одного его знакомого. Я протестовала. Муж не тот человек, который мог бы заниматься бизнесом. Я еще тогда предполагала, что этот знакомый использует мужа в своих целях, а потом Сакудзо не миновать неприятностей.
— И все равно я создам компанию! — заносчиво ответил муж на мои возражения. Если ему хочется настоять на своем, он всегда переходит на высокомерный, заносчивый тон. Однако в конце концов он оказался обманут своим приятелем.
— Ведь я тебе говорила! Теперь ты убедился в моей правоте?!
О, сколько раз с тех пор, как мы поженились, мне пришлось произносить эту фразу: «Ведь я тебе говорила!»
После предательства друга муж из упрямства решил организовать самостоятельную акционерную компанию. Я опять возражала, но он заявил тоном, не терпящим возражений:
— После происшедшего служащие оказались просто в воздухе. Что станет с ними, если я не создам новую акционерную компанию?!
Компания начала функционировать, не имея никаких поступлений, более того, с самого начала на ней повис долг, и ведь нужно было еще нести расходы по содержанию штата в тридцать человек.
— Вопрос не в том, получится у меня или нет! В данный момент я просто обязан поступить именно так! — объявил муж. Лицо у него стало злым, а в голосе слышалось то самое упорство, которое вызывает у меня чувство полной беспомощности. Когда у мужа делается такое выражение лица и появляются эти безапелляционные нотки в голосе — на него уже нет управы. Встречая протест со стороны окружающих, он еще тверже стоит на своем.
Однажды утром мне позвонил Исида из антикварного магазина.
— Вы недавно передали мне гравюры Шагала и Леже. Дело в том, что…
Он еще не договорил, но мне сразу все стало ясно. Следующая фраза Исиды уже не удивила меня.
— После проверки выяснилось, что это лишь копии… очень искусно выполненные, но…
Пять лет назад мой супруг купил у какого-то знакомого, своего приятеля, две гравюры, уплатив за них триста с лишним тысяч иен. С видом знатока он заявил тогда:
— За эту цену удалось купить только потому, что человеку срочно нужны деньги. Если бы не это, он запросил бы за такие вещи миллион.
Возражала ли я тогда? О, я помню все до мельчайших подробностей. Помню, как была освещена комната, помню, какая стрижка была у мужа, только что вернувшегося из парикмахерской, помню даже, какие цветы стояли в вазе.
— Что ж, ничего не поделаешь, — равнодушно ответила я антиквару. Мое спокойствие, пожалуй, несколько встревожило его. Он начал осторожно прощупывать почву:
— Это, должно быть, такой удар для вас. Вы, наверно, очень удивлены… Я пытался разузнать, нельзя ли что-нибудь получить за них…
— Не беспокойтесь. Мы и без того доставили вам столько хлопот. Я предчувствовала, что кончится чем-нибудь подобным. — Я как-то бессмысленно рассмеялась и, прощаясь, попросила антиквара при случае вернуть мне гравюры.
Я уже предвкушала, как опять брошу своему супругу привычную фразу: «Ведь я тебе говорила!»
Мысленно обращаясь к Сакудзо, я торжествующе произнесла: «Настал час суда! Пора объявить, кто из нас прав!..»
Но разве беда моя уменьшилась оттого, что права оказалась я! И все-таки я с нетерпением ждала возвращения мужа. Мне хотелось поскорее увидеть, какая у него будет физиономия, когда я выпалю:
— Твои Шагал и Леже — подделки.
Я участвовала в беседе за круглым столом на тему «Критикуем наших мужей». О чем там говорили, я уже не помню. Знаю только, что все рассмеялись, когда я сказала:
— Молоденькие сотрудницы, работающие в фирме моего мужа, прозвали его «симурэсу».[26] Дело в том, что у него никогда не бывают должным образом отглажены складки на брюках… Я все вечера напролет работаю, спать ложусь только в два-три часа ночи. Муж возвращается еще позднее. Придя домой, он одним махом стягивает с себя брюки, кальсоны, носки и швыряет на спинку кровати. Все это в скомканном виде так и валяется до утра. А утром — только бы успеть напялить все на себя…
Слушатели опять дружно захохотали, но кто-то из них заметил:
— Что ж тут плохого? В наше время все мужчины стали такими франтами, надо же кому-то быть исключением… Иначе на свете стало бы совсем скучно.
Сразу после беседы я отправилась на прием по случаю проводов старого года, его устраивало одно издательство в гостинице Акасака. На приеме должен был присутствовать знакомый редактор, и я собиралась попросить у него аванс. Не успела я войти в зал, как ко мне подошел Сюнкити Кавада. Держа в правой руке бокал, он заговорил:
— Слушай, я просто потрясен. Твоего-то дурня видели в Канда со скрипкой в руках.
— Со скрипкой?
— Да, Мурасима рассказывал, что случайно встретился с Сэги, и тот объявил ему, что хочет продать скрипку, чтобы выплатить в последний раз жалованье своим служащим. Мурасима просто опешил: мыслимое ли дело при задолженности в двести миллионов носится сейчас с какой-то скрипкой!
Перед глазами у меня проплыла картина: муж со скрипкой в руках бредет по городу в канун Нового года. Кавада продолжал:
— По чем он только думает? Чем занимается целыми днями? Неужели у него нет более важных дел?
— Есть, вне всякого сомнения. Я сама, правда, не знаю… — ответила я холодно. Чувство сострадания к мужу, бредущему со скрипкой в руках по предновогоднему городу, вернуло мне хладнокровие. Я раскланялась со своими знакомыми. Немного перекусила, выпила рюмку сакэ. Со мной опять заговорил Кавада:
— Да, все-таки твой Сэги ведет себя как-то нелепо. Мурасима говорит, что на скрипке даже были следы плесени.
Я промолчала. К нам подошел один наш общий знакомый, слывший последнее время модным писателем.
— Мне все рассказали, Сэги-сан. Как ужасно! Но представьте себе, в этом есть и положительная сторона. Да, это полезно. Молодые люди сталкиваются с трудностями. Благодаря этому они лучше узнают жизнь. И сама Акико Сэги станет наконец взрослой женщиной…
Литератор уже напился. Его самодовольный вид вызывал у меня отвращение. Он пристал к Каваде с какими-то вопросами о налогах. Потом они заговорили о женщинах.
— Она очень мила.
— Ну, и?…
— Не сомневаюсь. И мне нравится, что она зря не задирает носа.
Обращаясь к Сюнкити Каваде, я прервала их: