— Всего доброго, Кавада-сан!
— Уходите? Так рано? — удивился Кавада и стал уговаривать меня. — Совсем ведь рано. Развлеклись бы еще немножко.
В этот миг я почувствовала, как неудержимо, словно приступ тошноты, меня охватывает ярость. Меня почему-то всегда раздражают и бесят эти круглые глазки Кавады и особенно его манера смотреть на всех с младенческой безмятежностью.
— Чтобы я осталась здесь? — бросила я ему. Про редактора и аванс я уже и думать забыла. — Все вы распухли от тщеславия… Постельные дела — ваша излюбленная тема. Проблема повышения налогов — вот предмет ваших тревог. Где вы воспитывались? Забыли, что такое стыд! Выскочки! Интриганы!..
В надутом лице ошеломленного Кавады было что-то трогательное. От этой мысли я, пожалуй, и пришла в себя. Все еще как в полусне, я вошла в лифт, совсем забыв, что обычно не езжу одна в кабинах с автоматическим управлением. Настроение у меня было убийственное. Вся сжавшись от стыда, я стояла и ждала такси. И это состояние невыносимого одиночества напомнило мне о муже.
Приближался конец года, и волей-неволей пришлось созвать собрание кредиторов. В тот день я, не отрываясь, корпела над юмористической повестью «Беспокойный сезон». Момоко пристроилась около моего стола и «варила» обед для кукол. Она крошила на мелкие кусочки ластик и «готовила» из него «приправу к рису». Вдруг я услышала ее бормотание:
— …а что в нашем доме считается «семейными удовольствиями»?
— «Семейными удовольствиями»? Момоко, что ты хочешь сказать? — недовольно переспросила я.
— Да так… Это… — смутилась девочка, а потом добавила: — Наверно, это когда куда-нибудь идут в воскресенье или когда все смотрят телевизор и смеются.
— Нечего сказать! Находить удовольствие в том, чтобы пойти куда-то в воскресенье! — Я возбужденно продолжала: — Какой ужас! Какая убогость! Подумаешь — сходить куда-то в воскресенье. Похихикать у телевизора. До чего же скучна эта идиотская жизнь! Ну, знаешь, Момоко, если ты считаешь заманчивыми подобные вещи, ничего путного из тебя не выйдет.
Момоко всерьез обиделась и пыталась оправдаться:
— А разве это не весело? Покататься с папой и мамой на лодке пли на аттракционе «Американские горы»…
— Даже слушать тошно. «Американские горы»! Да этим увлекаются одни бездельники! — отрезала я. — Целыми днями слоняешься из угла в угол, вот тебя и тянет ко всяким аттракционам с их острыми ощущениями, Мне и так ежедневно хватает своих собственных аттракционов!
Я вся издергалась из-за этого собрания кредиторов. Уж очень не хотелось, чтобы мой несчастный муж стал всеобщим посмешищем. Ведь он все-таки отец моей девочки.
Момоко уныло продолжала крошить ластик и вдруг решительно заявила:
— Мама, я хочу, чтобы мы всегда жили в этом доме.
Я ошеломленно уставилась на нее.
— Ну… ну… мне сказал Уэно-сан. Он сказал, что папина фирма разорилась и мы больше не сможем жить здесь…
— И когда же Уэно-сан успел наболтать тебе все это?
— Он мне еще раньше сказал. Так говорила его мама.
Меня удивило, что моя Мохмоко до сих пор ничего не рассказывала мне об этом.
— Мама, правда, что мы теперь стали бедными?
Тут уж я резко повысила голос и заговорила по-иному:
— Нечего сказать, красиво ведет себя мамаша Уэно! И это называется образованная женщина! Разносить о нашей семье всякие сплетни! Невежа! Ладно, я ее просто поколочу!
— Но ведь их двое: там есть мама и бабушка… — уточнила Момоко.
— Ничего, и бабка свое получит. Так и буду по очереди оплеухи отвешивать.
— Но у них во дворе злая собака!
— Наплевать, — бушевала я, — дам собаке пинка и поколочу бабку. Я им устрою бомбежечку!
Момоко постепенно приободрилась.
— Какая ты у меня чудная, мама, — с недетской серьезностью сказала она. — Правда, задаешься и наозорничать можешь.
Я узнала, что собрание кредиторов прошло сверх ожиданий спокойно. Собралось их человек около ста. Из дирекции никого не было, заведующий финансовым отделом вообще куда-то уехал да так и не появился. Мужу самому пришлось отвечать на все вопросы, и это даже как-то расположило к нему аудиторию. Обо всем этом рассказал мне по телефону один мой знакомый. В заключение он добавил:
— Обычно в подобных случаях кредиторы выступают с резкими обвинениями, допускают бранные выражения, а иногда дело доходит даже до потасовок. На этот раз все было совершенно иначе. Господин директор поистине человек высоких нравственных качеств. Никто из присутствовавших и голоса не повысил. Более того, господину Сэги даже сочувствовали. Все видят в господине директоре человека редкой доброты и считают, что именно поэтому его и сожрали.
«Человек редкой доброты»! Я уже устала от этих слов. Кредиторы, ссудившие двести тридцать миллионов этому «человеку редкой доброты», очевидно, доверяли ему и хотели как-то поддержать, но, может быть, они использовали мужа в своих целях или просто отнеслись ко всему без должной серьезности. И теперь ему придется расхлебывать все это. Мой муж готов был из шкуры вон вылезти, чтобы помочь людям, которые не имели к нему никакого отношения, и, не задумываясь, одалживал им деньги. Точно так же ему самому удавалось получать займы и необходимые поручительства от подобных ему добросердечных простаков. Добросердечие мужа не имело границ, отсюда и шли все несчастья. В наш век со своим редкостным добросердечием мой муж казался каким-то допотопным ископаемым. Такое редчайшее качество сбивает людей с толку. От доброжелательного отношения на них почему-то находит ослепление. В то время как именно доброжелательность и должна бы настораживать нас.
Муж вернулся с собрания необычайно взволнованным. Он несколько раз повторил:
— Этот негодяй Моригути, этот негодяй… — И все.
Моригути был в свое время у мужа заведующим отделом сбыта. Сотрудники отдела без конца выражали свое недовольство и даже не раз собирались уйти всем отделом, если Моригути не будет смещен. Муж так ничего и не успел предпринять, а Моригути тем временем сам ушел от них и начал заниматься субподрядами. Муж заключил с ним торговую сделку. Так. Моригути стал одним из основных кредиторов акционерной компании мужа.
Несколько человек уже успело сообщить мне, что на собрании Моригути выступил с особым заявлением:
«Невозможно представить, чтобы всего лишь за два года образовалась задолженность в двести тридцать миллионов иен. В данном случае возникает подозрение в злоупотреблении служебным положением и хищении казенных денег. Я намерен возбудить против директора судебное дело!»
— Да, ничего не скажешь. Хорош оказался твой Моригути, — торжествующе бросила я мужу. — Ведь я предупреждала тебя. На кого он похож, когда, угодливо вытянув шею, нашептывает что-то собеседнику на ухо. А в глазах — жестокость и злоба… — говорила я мягким, спокойным голосом. В минуты подобного торжества у меня всегда такой спокойный голос. — Просто смехотворно. Бессмыслица, абсурд какой-то! Фирма выпускает учебные материалы для служащих и административных работников. Но какими же бездельниками оказались служащие этой фирмы! Какими тупицами зарекомендовали себя ее администраторы… Вот уж настоящая комедия! Ты торгуешь справочником «Что нужно знать руководителю фирмы» и получаешь пинки от собственных подчиненных. А этот тип позволяет себе говорить о каких-то подозрениях в мошенничестве. Приведи-ка его сюда! Я его тогда спрошу кое о чем. Ведь этот баснословный долг вырос за два года, из них свыше года Моригути занимал в фирме важную административную должность. Интересно, что он скажет о своей собственной ответственности за этот период? Тогда он бил баклуши и снимал сливки, а как сливочки кончились — решил заняться критикой. Как только ты, Сакудзо, можешь молча сносить подобные вещи? Почему ты просто не дал ему по физиономии? Ну скажи, почему? Есть у тебя чувство собственного достоинства?…
— Не болтай глупости. Виданное ли дело, чтобы на собрании кредиторов директор фирмы дал по физиономии своему кредитору!
— А почему бы и нет? Кто запретил? Будь это я, я бы ему двинула.
По выражению лица мужа было видно, что он воспринимает мои слова как совершенно лишние. Это еще больше раззадорило меня.
— Тебя считают «человеком редкой доброты». Я-то теперь поняла, что никакой ты не добряк. Ты безнадежно самовлюбленный тип. Твое самомнение и погубило тебя. Ты полагаешь, что в жизни все ведут себя как возвышенные мечтатели и следуют своим благородным порывам! Сейчас я тебе скажу, в чем твой самый главный порок из всех, что у тебя есть. Не в той, что ты добряк. Не в твоей бездарности. В небрежности? Нет. И не в доверчивости. Твой неисправимый недостаток, Сакудзо Сэги, — твоя са-мо-наде-ян-ность! Сказать тебе? Да? Ты сейчас в душе преисполнен гордости: Ах! Как же! Ведь сегодняшнее собрание прошло на редкость тихо и гладко. Ты доволен и уже забыл о долге в двести тридцать миллионов. Это как раз в твоем духе. Уж очень ты о себе высокого мнения, а оснований для этого нет никаких! — выкрикнула я.
В это время раздался голос Момоко. Она читала книгу.
— Мама, у тебя нет ваты? Я хочу заткнуть уши, а то очень шумно.
Наступил Новый год. В доме у нас стояла непривычная тишина. С тех пор как мы поженились, это был первый Новый год без гостей, без телефонных звонков. Греясь возле котацу, мы с мужем целый день просидели перед телевизором. Новогодняя программа оказалась неинтересной, но мы смотрели все подряд. Цуруё накануне уехала отдохнуть к своей младшей сестре. Момоко в одиночестве играла в саду в волан. Еще в прошлом году мы выпустили весь запас у ее праздничного кимоно, а теперь оно опять стало коротко. И дзори у нее не было, я не смогла купить их к Новому году, так что ей пришлось надеть спортивные туфли.
— Как тихо, — проговорила я.
— Да, тихо, — ответил муж.
Он даже не похудел, на лице его не было никаких следов утомления. По крайней мере мне так казалось. За этот год, правда, у него заметно прибавилось седых волос, но ему просто свойственна ранняя седина. Глядя на Сакудзо, никто бы не подумал, что у него серьезные неприятности. Он производил впечатление человека, вернувшегося из дальнего путешествия.