ратиться в бабочку? Что тут особенного?… Я сразу представила себе желтую бабочку. Конечно же, я была права! Ведь госпожа Накамура очень любила желтый цвет, и он ей шел. Все у нее было желтое — и платья, и кофточки… Ей, наверно, захотелось вырваться на воздух, на простор, вырваться за пределы отвратительного жилого массива, где нет ничего, кроме высоких, прочных, наводящих тоску белых стен. От нашего дома веет холодом. Каждая квартира — это глухая клетка, отделяющая человека от общества ему подобных и обрекающая его на унылое одиночество. По вечерам, когда горит свет и возвращаются домашние, еще сносно, по в долгие дневные часы, наедине с собственными жалкими мыслями, совершенно невыносимо.
Когда сыщики, потеряв надежду что-либо выяснить, убрались восвояси, я пошла к Накамуре — мы были в добрососедских отношениях — посмотреть, что у них делается.
Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, вошла и услышала голос господина Накамуры:
— Наконец-то мы остались наедине! Теперь можешь не волноваться…
Я вздрогнула. Накамура — один — стоял посреди кухни-столовой, склонившись над столом. Странная поза, странный голос — торжественный и проникновенный. Ни дать ни взять актер, репетирующий монолог. Что это с ним?… Но в следующее мгновение я все поняла. Перед Накамурой сидела на столе желтая бабочка. Такая нарядная, такая безмятежная! Она то складывала, то расправляла трепещущие крылышки, словно напоказ. Накамура, целиком поглощенный женой, кажется, меня не заметил.
— Что, что?… Ну скажи, умоляю тебя? Неужели ты меня стесняешься?…
Я не хотела подслушивать чужих разговоров, но была так поражена, что не могла вымолвить ни слова, и застыла на месте.
— Да, да, милая! Я понял, понял…
Накамура обрадованно кивнул, протянул руки и взял бабочку в ладони. Поднес ладони к лицу и начал шептать нежные слова.
— Прелесть моя… Любимая моя… Прекрасная…
Низкий мужской голос, чуть хрипловатый от волнения. Прерывистый шепот. Вздохи. И шепот, шепот… Я словно перенеслась в другой мир. И вдруг Накамура каким-то странным, исступленным движением погрузил лицо в ладони.
Сначала я не понимала, в чем дело, и рассеянно наблюдала за ним. Но потом меня осенило, и я, сгорая от стыда, бросилась вон.
Дома я долго не могла успокоиться. Сердце у меня бешено колотилось. Горячее дыхание… Еле сдерживаемая страсть… Выражение лица, совершенно отрешенное от окружающего мира… И судороги белого распластанного тела, и трепет двух желтых крылышек, замиравших в минуты самозабвения… Да, это была всего лишь маленькая, сидящая на ладонях бабочка, и видела я ее секунду, не более, но я увидела женщину, принимавшую мужскую ласку, увидела словно под микроскопом, и грубость этого зрелища совершенно меня подавила.
И в то же время я была почти счастлива. Казалось, все это произошло специально для меня. Я ведь недавно получила заказ — написать для телевидения что-нибудь из жизни домохозяйки, живущей в кооперативном доме. Я долго ломала голову, не зная и не представляя себе, с какого конца взяться за дело.
А теперь тема сама шла ко мне в руки. Название пьесы возникло мгновенно, как вспышка молнии. Ну конечно же, «Сезон бабочек»! Я тут же позвонила редактору и сказала, что название вещи уже есть.
— …Как, как?… Бабочки?… Это те самые, которые летают?… Гм… А о чем вы собираетесь писать?
— Не важно о чем. Но не беспокойтесь, на этот раз у меня получится настоящий шедевр! — уверенно ответила я и положила трубку.
До сих пор критики довольно скептически относились к моим произведениям: «слишком схематично», «нет обра-аов», «не раскрыты чувства и не показан быт» и т. д. Но сейчас я была уверена, что все получится хорошо. Ведь я могу писать с натуры, мне не надо придумывать деталей. «Сезон бабочек»… Было такое чувство, словно я всю жизнь вынашивала эту тему, и вот теперь — легчайший толчок извне, и слова складываются сами собой и неудержимо просятся на бумагу.
Едва дождавшись мужа, ходившего, как всегда, по утрам на прогулку, я все ему рассказала. То есть описала этот случай в общем и целом, без интимных подробностей, свидетелем которых я невольно стала. Говорить о сцене на кухне мне было неудобно. Муж, кажется, решил, что я снова фантазирую.
— Не верится что-то… Как может человек превратиться в бабочку?
Ну что с ним поделаешь? Соседи его абсолютно не интересуют. Но ведь на сей раз это не обычные сплетни и пересуды: такая-то, мол, купила себе новое платье, а такую-то видели на улице с молодым мужчиной… На сей раз речь шла о вещах серьезных. Поняв, что я не фантазирую и не шучу, он задумался, а потом спросил:
— Но почему она вдруг превратилась в бабочку?
Почему? Как почему? Неужели муж на самом деле не понимает? Я, правда, тоже не могу как следует объяснить почему, но отлично чувствую правоту госпожи Накамура. Спрашивать в данном случае — почему? — все равно, что спрашивать самоубийцу о причинах самоубийства. Когда человек решает покончить с собой, причин у него более чем достаточно, и все же ни одна из них, взятая в отдельности, не является настолько веской, чтобы расстаться с жизнью. Другие ведь продолжают жить и при более тяжких обстоятельствах. Дело тут в собственной убежденности — самоубийца чувствует, что поступить иначе не может, и расстается с жизнью по доброй воле. Уйти из жизни — это, конечно, выход. Но разве не проще превратиться в бабочку? Тогда ты не исчезаешь совсем, а продолжаешь жить, только в другой форме. А смерть — конец всему.
Помню, однажды в газетах писали о женщине, которая покончила с собой, сначала убив своего ребенка. Она оставила записку: «Мне очень грустно сидеть все время одной, муж много работает и возвращается поздно. Я страшно завидую тем семьям, где за ужин садятся все вместе — папа, мама и дети…» Эту женщину я не понимаю, а вот госпожу Накамура отлично понимаю. Мне вспомнилась цитата из одной французской книги, фамилия писательницы, кажется, Бовазар: «Домашняя хозяйка похожа на шелкопряда, замкнутого в коконе. Женщина, которая изо дня в день готовит пищу, убирает, моет и стирает, мечтает однажды вырваться и запорхать на просторе, словно нарядная бабочка».
Превратиться в бабочку… Наверно, это изумительно!; Просыпаешься однажды утром и видишь, что все кругом изменилось. Льется бесконечный поток солнечных лучей, и мир, еще вчера такой унылый, серый, сверкает всей гаммой красок. Поля и деревья полыхают яркой зеленью. Свежий ветерок пропитан сладчайшими ароматами. Просторы необозримы. Леса, горы, реки — все принадлежит тебе. И твое тело, такое тяжелое вчера, обретает волшебную легкость. Ты паришь, ты порхаешь, трепеща радужными, неповторимо прекрасными крылышками. И чувствуешь, что наконец-то началась настоящая жизнь… Бабочка уносится ввысь, в голубизну неба, и постепенно превращается в крохотную искорку. Это пылает жизнь. От восторга.
В моей памяти сохранился один эпизод из далеких — дней детства. Однажды перед закатом я гонялась за бабочками по лугу, где цвели желтые цветы. Желтые бабочки терялись на фоне этого желтого моря. Надо было хорошенько приглядеться, чтобы заметить их трепещущие крылышки. А потом солнце начало опускаться за горизонт, цветы полыхнули ярким золотом, и я сразу увидела, как много вокруг бабочек. Все дрогнуло и поплыло у меня перед глазами. Цветы, казалось, отделились от травы и начали парить в воздухе. Цветы и бабочки, бабочки и цветы… Их были миллионы, мириады. У меня закружилась голова, я опустилась на землю и почувствовала, как вся моя кровь, побежав по сосудам с немыслимой скоростью, устремилась куда-то вверх. Тело стало вдруг невесомым, и я испытала неповторимый восторг свободного парения. Что это было? Не знаю. Но даже и сейчас, вспоминая об этом, я чувствую, как меня с головы до ног пронизывает острый, похожий на сладкую боль трепет.
Я задумалась. В дверь постучали. Это был сосед Накамура. Он попросил разрешения позвонить от нас по телефону.
— Мне не хочется звонить из конторы управляющего. Боюсь, он опять неправильно меня поймет…
— Пожалуйста, пожалуйста! — Я радушно пригласила его в комнату.
Сосед, наверно, хочет позвонить в столовую нашего микрорайона, чтобы ему поскорее доставили завтрак… Видно, проголодался, бедняга, ничего до сих пор не ел из-за этого странного происшествия. Что ж, заказ не заставит себя долго ждать, наша столовая работает с похвальной быстротой и четкостью. И все же, какой бы комфортабельной ни была жизнь, человеку приходится терпеть некоторые неудобства, если его жена превращается в бабочку. От этой мысли я немного успокоилась и почувствовала, что теперь, разговаривая с Накамурой, могу не думать о той сцене, которая потрясла меня до глубины души.
— Простите, вы не знаете телефона цветочного магазина?
— Цветочного магазина?… — Я снова растерялась, уж очень неожиданно прозвучал этот вопрос.
— Да… Я собираюсь в ближайшие дни отвезти жену в деревню, но пока мне хочется убрать квартиру цветами. Она ведь обожает цветы…
Позвонив в цветочный магазин, Накамура заказал множество разных цветов. Да, его жена действительно любила цветы. Когда она возвращалась домой с покупками, из ее хозяйственной сумки всегда торчали несколько цветков, соответствующих сезону. Помню однажды она пожаловалась на мужа: «Он сердится, когда я покупаю цветы. Говорит, жаль тратить деньги на всякую ерунду. А вот на выпивку он не жалеет денег, каждый вечер приходит домой навеселе…» Странная все же вещь супружеская жизнь. Муж и жена живут бок о бок и зачастую не обращают друг на друга никакого внимания. Но стоит кому-нибудь из них заболеть или попасть в неприятную историю, как другой сразу начинает проявлять усиленную заботу о пострадавшем.
Накамура, ни на секунду не задерживаясь, отказавшись даже от чая, поспешно ушел. Видно, он не мог надолго оставить жену в одиночестве.
— Если задуматься надо всем этим, получается, что мы с женой впервые после свадьбы проводим время вместе… И нам так хорошо, так спокойно… — сказал он в дверях. Его глаза влажно блестели.