того я должна была вступить в кровавую битву с самой собой. И тут подвернулся Саймура. Я страшно обрадовалась, что мне ничего не надо предпринимать, и бросилась к нему, как в готовое, специально для меня построенное убежище. От кого и от чего я хотела спрятаться? От одиночества и постоянной тревоги из-за этого одиночества? Возможно. От жалкого моего быта, когда я постоянно должна была обменивать бездарную писанину на ничтожно малые гонорары? Возможно. Но самой главной причиной, как мне теперь кажется, были мои отношения с Тадзимой.
В ту пору я очень хотела выйти за него замуж. Я все ждала, что он протянет руку и разобьет мою скорлупу. Но он окружил себя еще более толстой скорлупой и не собирался из нее выходить. Следовательно, действовать надо было мне самой. Но я ничего не делала и только нервничала. Я хотела, но не могла, не умела заглянуть в его душу — ведь для этого тоже надо было приложить усилия. Кроме того, были и объективные причины, увеличивавшие мою нерешительность. Возраст Тадзимы — он был моложе меня, его родители — их я ни разу не видела и не представляла, что это за семья, его трудный характер и, наконец, неопределенное материальное положение, и его и мое, — все это вместе взятое возвышалось передо мной непреодолимой преградой, словно высочайшие горные вершины, при одном взгляде на которые у меня — проведшей всю жизнь в коконе и поэтому совершенно не умевшей воздействовать на внешний мир — сразу пропадала всякая надежда эти вершины покорить. Да, я не была создана для восхождений на горы. Наверно, человек, привыкший все время спокойно прогуливаться по ровной долине, даже и представить себе не может, что вершины не такое уж грозное препятствие — ведь стоит подняться на одну из них, как другие, соседние, покажутся не выше обыкновенного холмика. Но я ведь никогда не пыталась взобраться па вершину, и горы навсегда остались для меня непреодолимой преградой. Значит, я должна была отказаться от своей мечты. И вообще, я никогда не выходила из кокона, чтобы осуществить то или иное желание. Я не выходила из кокона даже для того, чтобы выбросить трупы убитых моими собственными руками надежд. Жажда денег, жажда славы, жажда любви — все они давным-давно стали мертвецами и, постепенно разлагаясь внутри кокона, превращались в черную зловонную жижу, если бы кто-нибудь разбил его снаружи, как бы мне стало хорошо, как невероятно хорошо! Но никто не пытался этого сделать, и я порой боялась пошевелиться, чтобы не захлебнуться в зловонной жиже…
Я услышала, как кто-то поднялся на нашу площадку и позвонил в соседнюю квартиру, наверно принесли цветы, заказанные Накамурой. Сделав над собой невероятное усилие, я села за стол и положила перед собой бумагу. «Сезон бабочек»… Это такое время, такой день, когда жизнь женщины вдруг вспыхивает, как яркий факел, и начинает пылать, переливаясь всеми цветами радуги — от счастья, от полноты чувств. Сезон, который не имеет ничего общего с серой будничной жизнью, с ее ворчливой, нудной тоской…
Тут, как и утром, я услышала сирены полицейских мотоциклов. Неужели опять чья-то жена превратилась в бабочку? Наверно, скоро все жены станут бабочками. Наступил сезон бабочек! Я вспомнила тот случай из моего детства. Море желтых цветов и мириады желтых бабочек…
Вскоре мои предчувствия сбылись. Однажды вечером, возвращаясь домой с покупками, я встретила управляющего нашими домами. Старик остановил меня и сообщил, что уже больше двадцати женщин превратились в бабочек. Теперь никто не думает, что они тайком сбежали из дому. Действительно, не могут же одновременно сбежать двадцать жен от двадцати мужей!
— У меня к вам большая просьба, — добавил он, протягивая мне большой сверток. — Может быть, вы будете столь любезны и передадите эту посылку госпоже Асай из сорок седьмой квартиры. С тех пор как в вашем доме появились бабочки, я боюсь к нему приближаться. Не переношу пыльцу на крылышках! У меня от нее начинается страшнейший приступ астмы. Кажется, теперь это называется аллергией, отвратительная штука — пыльца. Она пахнет точь-в-точь как пудра, которой пудрятся женщины легкого поведения. Так и обжигает, так и душит!..
Старик заморгал подслеповатыми глазами и бросил подозрительный взгляд в сторону нашего дома. Наш управляющий — убежденный холостяк и человек со странностями. Говорят, в молодости он был плотником, отличным мастером. Потом судьба свела его с женщиной легкого поведения. Коллизия была настолько трагической, что они вместе решили покончить самоубийством. Она умерла, но его спасли. С тех пор он ненавидит женщин.
Взяв у него посылку, я зашагала к дому. В этот вечерний час почти во всех окнах горел свет. Электрический свет всегда меня успокаивает, он гораздо теплее и нежнее полуденного солнечного сияния. Я глядела на освещенные окна, и мое черное, хмурое отчаяние постепенно переходило в прозрачную грусть. Отдаваться грусти было приятно. Я грустила, замкнувшись в своем коконе, и украдкой наблюдала за чужой жизнью. Что там творится, за этими окнами?… Мне вдруг стало завидно. Там живут люди. Живут, любят друг друга. Сами создают свою жизнь и свою любовь. Интересно, счастливы ли жены, превратившиеся в бабочек?
У подъезда я встретилась с господином Асаем, мужем той женщины, для которой была посылка. Взяв у меня сверток, он страдальческим голосом сказал:
— Значит, моя Мари опять заказала себе платье! Неужели для женщин такое значение имеют наряды?
Супруги Асай поженились всего полгода назад и сразу же получили квартиру в нашем доме.
— Ладно уж, пусть наряжается, — продолжал он. — Это все же гораздо лучше, чем превратиться в бабочку. Я не скажу ей ни слова, буду молчать. Знаете, мне ужасно не хочется, чтобы моя жена стала бабочкой. Мы ведь женаты всего полгода, у нас сейчас самая счастливая пора. Мари еще не успела устать от супружеской жизни, и, пожалуй, ей нет никакого смысла превращаться в бабочку. Но я все равно буду предельно осторожным и внимательным — ведь женская душа потемки…
Попрощавшись с господином Асаем, я пошла к себе. Мужа еще не было дома. Сегодня, как всегда, он, наверно, засидится в своем ателье и придет поздно. Я зажгла свет, но веселее мне не стало. В пустой квартире все — и стены и мебель — дышало грустью. Я бессильно опустилась прямо на пол посреди комнаты, не в состоянии даже приготовить себе ужин. Почему свет в чужих окнах кажется таким заманчивым, а в нашей квартире, проникая всюду, вплоть до потайных уголков моей души, не создает никакого уюта?… Как уныло в наших комнатах, какие тусклые краски — будто все умерло. На одной площадке со мной живут две счастливые женщины: госпожа Накамура превратилась в бабочку, госпожа Асай сейчас, наверно, примеряет новое платье. И возможно, ее муж вполне искренне восхищается этим платьем. А я сижу одна в пустой квартире. Стены комнаты и стены моего кокона отделяют меня от жизни других людей. И то же самое будет, когда вернется Саймура, — я все равно останусь в полном одиночестве, в изоляции. Если я сейчас вонжу нож себе в грудь — разумеется, я не стану этого делать, не стану марать рук, ведь некоторые насекомые сами подыхают в своем коконе, — никто и не узнает о моей смерти…
Я вдруг разволновалась. Вышла на улицу, бесцельно побродила по ночному городу. Нет, мне не хотелось умирать одинокой, никем не замеченной.
В один прекрасный день после долгого перерыва у нас появился Тадзима. Должно быть, и до него дошли слухи о бабочках. Взглянув на меня, он разочарованно произнес:
— А я-то радовался, думал, ты уже стала бабочкой…
— Она пишет пьесу «Сезон бабочек», — вместо меня ответил ему Саймура, — так что ей самой никак нельзя превращаться в бабочку.
— Знаю, знаю! Но какая жалость! Писать о бабочках и не иметь права превратиться в бабочку!.. Я считаю, что все женщины должны стать бабочками, прелестными, сверкающими, нарядными. Смотришь на них и испытываешь радость.
Это было сказано явно назло мне. С тех пор как я вышла замуж за Саймуру, Тадзима начал говорить со мной в ироническом тоне. Ирония с каждым днем становилась все более язвительной, а его взгляд выражал смесь презрения и жалости. Я промолчала и пошла на кухню приготовить кофе. Зачем он пришел? Конечно, Тадзима — племянник Саймуры и имеет право бывать у нас, но меня это не устраивало.
— Что хорошего в бабочках? — возразил мой муж, который терпеть не мог бабочек. — Легкомысленные, непостоянные существа. Обожают, когда ими любуются и восхищаются. А чем восхищаться-то? Они ведь прямое олицетворение женского тщеславия и безнравственности.
— А разве безнравственность с нашей, мужской, точки зрения не является символом женственности? Ведь тщеславие и непостоянство — главное оружие женщины. Женщина не может тягаться с мужчиной физической силой, да, наверно, и умом тоже. Но если женщина непостоянна, она всегда выиграет в любовном турнире. Сколько героев, сколько великих людей пали жертвами женского непостоянства и вероломства! Это же прописная истина, подкрепленная множеством исторических фактов. Так было во все времена и у всех народов, на западе и востоке… И почему вы, дядя, так ополчились на бабочек? Может, вы их просто боитесь?… Юми мне говорила, что ей очень бы хотелось соблазнить такого человека, как вы. По-моему, и вы к ней неравнодушны.
Когда я подала кофе, Саймура молча улыбался и чистил свою трубку. А Тадзима, бросив на меня взгляд, продолжал болтать. Совсем разошелся!
— Ну что мне с вами делать, дядя! То я должен подыскать вам жену, то подбирать натурщиц. А обо мне кто позаботится?… Но вы должны учесть одну важную деталь — не все женщины такие скромницы, как ваша жена.
Я знала эту девушку, Юми. Она была натурщицей, которую рекомендовал мужу Тадзима. Совсем еще молоденькая, удивительно свежая, она беспрестанно и беспричинно смеялась. Распущенные, ниспадающие на лоб и плечи волосы очень шли к ее наивному личику. Но порой она вдруг делалась задумчивой и серьезной, как пожилая, много пережившая женщина. Юми привыкла быть в центре внимания и держалась у нас совершенно свободно — свободнее всех наших знакомых! Она не раз приводила нас в замешательство своими выходками. Однажды во время оживленного разговора о недавней выставке картин Юми оборвала нас на полуслове, поднялась и заявила, что идет домой. Язычок у нее был острый. Она любила вышучивать мальчиков, своих приятелей. Мы не могли удержаться от смеха, слушая про них всякие фантастические истории. Скажу откровенно: эта девушка внушала мне немалую тревогу.