Я вспыхнула. Ну, не наказание? И бабуля тоже говорит:
— Катюха, да что ж такая простая у нас уродилась? Ты рот-то закрой да подумай сперва, а потом говори.
— А как она погибла?
— Ее сбила машина. Деталей не знаю.
«Не верю!» — подумала я. «Погибает конфликтный юрисконсульт, который мешает жить, а директор предприятия не интересуется деталями? Да его должны были по допросам затаскать… Не верю!»
— Тут у нас работали люди из прокуратуры. — Он словно подслушал мои мысли. — Копали, искали, газету припомнили с разоблачительной статьей. Удивлялись очень, почему я ее не уволил…
— А почему вы ее не уволили?
— Почему? — Он задумался. — Да черт его знает почему! С одной стороны, дура она, конечно, была, а с другой — вроде жалость какую-то чувствовал, знаете, как к юродивому или ребенку, и, пожалуй, уважение. Да, да, уважение. Ведь не щадила живота своего. И даже любопытно было, что еще выкинет. Принципы, идеи… Сейчас таких, как она, все меньше. Да что там меньше… Совсем не осталось. Вымерли как тип, как мамонты, к сожалению. Как ни крути, а люди эти — совесть общества, бесстрашны, прямодушны. Для себя им ничего не нужно, все для человечества стараются. Дай им волю, пожар всемирной революции раздуют, не дай бог, а без них тоже чего-то не хватает. Нельзя без них. Вот так, Екатерина Васильевна. Еще вопросы будут?
Я восприняла его слова как приглашение освободить помещение.
— Спасибо, Игорь Петрович. — Я поднялась, протянула ему руку. — Вы мне очень помогли. Если что-нибудь вспомните — позвоните, телефон мой у вас есть.
— С удовольствием! — Игорь Петрович тоже встал. — Позвоню, но тогда давайте о чем-нибудь другом поговорим, ладно?
Он сжал мою ладонь чуть сильнее, как бы с намеком, заглянул в глаза, улыбнулся. Черт! Ну и улыбка! Это же… с ума сойти, что за улыбка! Я почувствовала, что снова краснею, как деревенская барышня.
— А кстати, что случилось с ее сестрой? — вдруг спросил он. — Вы сказали — самоубийство?
— Пока неизвестно. А вы ее знали?
— Не довелось. Сашу Ситникова знаю хорошо. Надо будет позвонить, выразить соболезнование. Да… жена умерла, почему — никто не знает, и муж, разумеется, главный подозреваемый? Ладно, не отвечайте. У вас на редкость выразительное лицо. Впрочем, я, кажется, уже говорил. Я перестал читать детективы еще в школе, а сейчас — и все остальное, но, как я себе представляю, сыщик должен быть этаким мрачным типом с непроницаемой физиономией, большими ногами и хроническим насморком по причине постоянного сидения в кустах с биноклем. А тут вы… такая непохожая на сыщика. И на женщину-следователя вы тоже не похожи — знавал я одну такую. А может, это все камуфляж — искренность, неумение солгать? Даже то, что вы постоянно краснеете… (Я побагровела!) А на самом деле вы о-го-го! — Игорь Петрович ласково и насмешливо смотрел на меня выпуклыми, темными, скрывающимися за тонированными стеклами очков, глазами. — Не обижайтесь, ради бога, Екатерина Васильевна! Вы напомнили мне моих студентов.
«Студентка… причем далеко не отличница», — подумала я.
— Игорь Петрович, я могу поговорить с вашими сотрудниками?
— Люди у меня, как правило, в рабочее время заняты. — В голосе его появилась жесткость. — Можете задать свои вопросы моему секретарю, Лидии Антоновне. Она информирована, как никто другой.
«И предана шефу», — подумала я.
Игорь Петрович проводил меня до порога, открыл дверь и сказал, обращаясь к секретарше:
— Лидия Антоновна, если у вас нет ничего срочного, поговорите, пожалуйста, с нашей гостьей. До свидания, Екатерина Васильевна, рад был познакомиться. Звоните, поможем чем сможем.
Лидия Антоновна смотрела на меня, выжидающе улыбаясь. Это была приятная дама лет пятидесяти с небольшим, с короткими черными, с сильной проседью волосами и серыми глазами на слегка увядшем, нежно-фарфоровом лице. Плюс бледно-розовая губная помада. Белая шелковая блузка и узкая черная юбка. Высокие каблуки. Нитка жемчуга. Ничего лишнего, все очень элегантно.
— Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю.
— Лидия Антоновна, — начала я, — меня интересует одна ваша сотрудница, бывшая сотрудница.
— Да? — В глазах секретарши мелькнуло настороженное любопытство. — Кто же?
— Алина Владимировна Горностай. Помните такую?
— Алину? — Лидия Антоновна не пыталась скрыть удивления. — Помню, конечно, помню! Как не помнить? Такая трагическая, нелепая гибель. Молодая, красивая…
— Пожалуйста, расскажите мне о ней. Какая она была?
— Какая? — Она вздохнула. — Знаете, она была из тех славянок, в ком не перебродила до конца кровь какой-нибудь цыганской или татарской прабабки — темпераментная, стремительная, смуглая… О таких говорят — во всякой одежде красива, во всякой работе ловка!
Лидия Антоновна была романтиком. Не такой уж редкий случай среди женщин, проживших жизнь в одиночестве. Некоторые, правда, становятся человеконенавистницами. Она же была доброжелательна и сентиментальна. Увидев рекламу нового фильма о любви, она тут же звонила приятельнице, и они отправлялись в кинотеатр сопереживать злоключениям очередной золушки. После кино, наплакавшись всласть, они шли в любимое кафе есть мороженое и говорили, говорили, говорили… Сначала о фильме, потом переходили на знакомых, сослуживцев, одним словом, обо всем на свете. Она была славной женщиной и жизнь вела простую и спокойную. Когда-то, совсем молоденькой девушкой, она вышла замуж. Муж был геологом и погиб в тайге. Она и узнать-то его толком не успела.
Лидия Антоновна была самодостаточна, создав собственный уютный мирок, наполненный сентиментальными романами, фильмами о любви, серо-голубыми африканскими фиалками, звонками приятельницам и рецептами печений. Раз или два случались в ее жизни женихи, уже после смерти мужа, и она всерьез задумывалась о замужестве, но дальше раздумий дело не шло. На вопрос «иметь или не иметь», как в той старой песенке, она отвела однозначно: «Не иметь!» Ни тети, ни семьи, ни собаки! Если бы ей пришлось определить свою жизненную философию, ей бы хватило трех слов: «Жизнь — это радость!» Она не считала себя обделенной, и все в жизни ее радовало. Радовал дождь, лес, закатное солнце, утренний кофе, шоколадные конфеты, кружевное белье. Что может быть лучше, чем интересный фильм по телевизору, а ты сидишь на тахте с ногами, а рядом — коробочка с шоколадом?
Судьба была благосклонна к ней, никогда не предложив жестокого выбора между добром и злом, честностью и бесчестием или предательством. Ей везло с начальниками. Ее уважали и ценили за трудолюбие, спокойный нрав и надежность.
— Знаете что… — Лидия Антоновна улыбнулась, — если у вас есть время, мы могли бы пообедать вместе, у меня перерыв через… — она взглянула на изящные часики на запястье, — семнадцать минут. Тут рядом есть совершенно очаровательное кафе, мы часто там обедаем. Хотите?
— Хочу, конечно, хочу! — обрадовалась я. — Спасибо вам.
— Не за что. Можете пока посидеть здесь, — предложила Лидия Антоновна.
— Я, пожалуй, подожду вас на улице, день прекрасный. Я не прощаюсь.
…Через тридцать минут мы сидели в маленьком кафе со смешным названием «Семеро с ложкой», убранном в народном стиле — расписные блюда на стенах и самовары на полках.
— Рекомендую вареники с капустой и грибами, — сказала Лидия Антоновна, — лучших вареников я в своей жизни не ела.
Вареники были поджарены до золотисто-коричневой корочки и восхитительно пахли. К ним подали две мисочки — со сметаной и яблочным пюре. Я почувствовала, что проголодалась.
— Спасибо вам, Лидия Антоновна, вы замечательно придумали. А то я бы наверняка забыла пообедать.
— А вот это напрасно, — огорчилась Лидия Антоновна, — лучше пропустить ужин, но не обед. И необходимо погулять после обеда, хоть немного.
— Лидия Антоновна, а вы знали Алину раньше, до того, как она пришла к вам на фирму? — Я взяла быка за рога.
— Не знала, но мы с ней очень подружились. Алина была незаурядной женщиной — красивой, умной, с сильным характером, который почему-то принято считать мужским, хотя где они, эти мужчины с мужским характером? Товарища в беде ни за что бы не бросила! — Лидия Антоновна вздохнула. — Как несправедливо устроена жизнь! Ей бы жить да жить, а вот, поди ж ты, нет ее больше. Просто не верится. — Она замолчала, печально покивала. — Знаете, она бывала у меня дома, я угощала ее кофе и миндальным печеньем, она его очень любила… Она рассказывала мне о своей жизни. Она очень хотела детей, но… она не была счастлива в семейной жизни, может, потому и детей не было. А может, наоборот, была несчастлива, потому что их не было. Она никогда не жаловалась, гордость не позволяла, но ведь одна женщина всегда поймет другую, правда? Я видела ее мужа всего один раз, но и этого было вполне достаточно. Она как-то привела его к нам на вечер, на Новый год, кажется. Внешне ничего, представительный, но какой-то вялый, замороженный, весь вечер просидел молча, только зыркал исподлобья. Мы все решили, что он ей не пара. Она была намного интереснее, образованнее. И я думаю, она его не любила. — Голос Лидии Антоновны понижается до шепота. — Может, и детей не было, потому что не любила. Она даже его фамилию не взяла, оставила свою. А потом этот дурацкий конфликт из-за сухого молока… Она очень переживала. Наш Игорь Петрович — прекрасный человек, но иногда бывает крут. Мы все думали, что он ее уволит. И Савика, Савелия Константиновича, нашего бухгалтера, вместе с ней.
— А при чем здесь ваш бухгалтер? — Я насторожилась — «сделала стойку», как дядюшкин курцхар при виде соседских кур, за неимением уток.
— Ну, как же, — глаза Лидии Антоновны сияли мягким растроганным блеском, — у них же любовь была… как в кино. Алина мне сама рассказала. Но я и так все знала. Все знали. Да они ничего и не скрывали. То есть, конечно, Алиночка не скрывала, говорила: «Любовь — это святое, это самое большое чудо на свете, горе тем, кто разлучит влюбленных…» Савик, правда, стеснялся. Ну, да он всегда глазки прятал… Ничего особенного, такой незаметный человечек, совсем не герой, но вот поди ж ты, рассмотрела она в нем что-то. Говорила мне: «Он такой нежный, добрый, доверчивый, как ребенок». — Голос Лидии Антоновны приобретает мечтательные интонации. — Почему именно он, а не более подходящий ей сильный и мужественный человек? Любовь слепа, да и слава богу, а то род человеческий повывелся бы. Встречались они где-то там, подальше от людских глаз, бродили, смотрели на звезды.