— Верю. Правда, я и сама еще не знаю, зачем я здесь.
— Вы меня заинтриговали, молодая леди! Но тем не менее хотите, я вам скажу, зачем вы здесь?
— Хочу! Вы меня тоже заинтриговали.
— Итак, попытка номер один. Вы репетитор лоботряса из восьмой квартиры. Не далее как сегодня утром его мамаша сообщила мне, что наняла репетитора по английскому языку. И вы пришли на урок. Я прав?
— Нет, не правы!
— Облом, как говорит молодняк! Вторая попытка. Вы — подруга Витюши из одиннадцатой, герлфренд по-вашему, по-аглицки. Вы спросите, откуда мне сие известно? Дедукция, одна дедукция и больше ничего. Мне по секрету сообщили, только не спрашивайте кто, что у него новая подружка, красавица, серьезная и вся из себя, не то что прежняя, которую весь дом не любил по причине сомнительного вида и отсутствия манер — она никогда не здоровалась. Ну-с, как на сей раз? Не спешите, подумайте хорошенько, не могу же я все время ошибаться!
— Нет, к сожалению, с Витюшей из одиннадцатой я тоже незнакома.
— С вами неинтересно, вы все время мне противоречите! В мое время молодые барышни были скромнее. Признавайтесь немедленно, зачем вы здесь?
— У меня деловое свидание, — сообщила я. Противостоять дружелюбному любопытству замечательного старика было просто невозможно.
— «Деловое свидание», бизнес-встреча, так бы и сказали. К Симеонову из пятой.
— К Ситникову Александру Павловичу.
— К Саше? — удивился старик.
— Вы его знаете?
— Мы тут все друг друга знаем. И Леночку, жену Сашину, тоже знали. Знали и любили. Вам, конечно, известно, какая трагедия тут у нас случилась? А вы не из полиции, часом?
— Нет, не из полиции. А о Леночке не только слышала, но и встречалась с ней за три недели до ее смерти.
— Несправедливо устроен мир — молодые уходят, а старики вроде меня остаются, — вздохнул он…
Воцарилась печальная тишина. Уже стемнело, и начал накрапывать неуверенный мелкий дождь. Издалека слабо доносился шум улицы.
— А идемте-ка ко мне, Екатерина! — сказал вдруг Владимир Михайлович. — Я вас чаем напою. А Сашину машину мы услышим, я узнаю ее безошибочно. Не мокнуть же вам на улице. Да и темно уже, а? Пошли!
Я была благодарна старику за участие. Я вдруг осознала ненужность и легкомыслие своей затеи. То, что случилось, было действительно трагедией, а я тут развлекаюсь, детективные игры затеваю. Сыщица! Мне уже расхотелось встречаться с Ситниковым.
— Спасибо, — сказала я, — с удовольствием.
Жилище может многое сказать о хозяине. Оно может сказать, например, что человек одинок. В жилище одинокого человека даже пахнет по-другому. В квартире старого актера пахло застарелым табачным дымом, затхлостью и пылью. Книжные полки до потолка были заставлены книгами, альбомами и папками. История мирового театра, английский театр, Бен Джонсон, Марло, Шекспир, Мольер, книги по оккультизму, белой магии, многочисленные сонники. Театральные афиши, фотографии актеров в костюмах разных эпох. Одна из фотографий на стене привлекла мое внимание. Крупный мужчина с красивым породистым лицом, в руке — кинжал, сидит в роскошном кресле с высокой спинкой, вытянув длинные ноги в белом трико. Внизу фотографии — крупный, размашистый росчерк, в котором угадывалось знакомое имя. Эту фотографию я видела в детстве в бабкином альбоме. Я подошла ближе. Неужели автограф… подлинный?
— Да, — сказал с достоинством Владимир Михайлович, отвечая на незаданный вопрос, — это Федора Ивановича Шаляпина собственная рука. Здесь он в роли Демона. Подарено моей тетке, Анастасии Семеновне Стрепетовой, в году одна тысяча девятьсот восьмом, во время гастролей в Харькове. Бедная женщина едва не помешалась, не на шутку влюбившись в своего кумира. И чуть не осталась старой девой. Потом, правда, вышла замуж за судебного пристава. Семейная реликвия, Катюша. Можно я буду называть вас Катюшей? Семейная реликвия и предмет вожделения нашего театрального музея. Вообще у меня много интересных вещей. Если мы подружимся — покажу.
Мы допивали вторую чашку чая, успев обсудить современные театральные сплетни и обменяться мнениями о международной обстановке, разгуле свободной прессы и падении нравов, когда Владимир Михайлович вдруг сказал после паузы:
— Знаете, до сих пор не могу прийти в себя после смерти Леночки… такой нелепой! Все думаю — почему? Она была такая славная девочка — красивая, милая, в ней был класс! Говорят, самоубийство. Возможно, вам неизвестно… не так давно погибла ее сестра. В прошлом году, весной. Леночка очень болела тогда. Но время такой замечательный лекарь. Я был уверен, что она оправилась. Выходит, я ошибался. Вы сказали, что видели ее незадолго… Вы были с ней знакомы?
— Нет, она позвонила мне и попросила о встрече.
— А вы кто, извините?
— Я работаю в охранном предприятии.
— Ей нужен был охранник? — Старик пытливо всматривался в мое лицо. — Зачем? Она сказала?
— Не сказала. Это была предварительная беседа. Мы должны были встретиться еще раз, но не получиось.
Вдруг раздался странный звук — не то вздохнул кто-то, не то застонал. Я испытала мгновенный ужас, холодком мазнуло вдоль позвоночника. Стали бить большие напольные часы — размеренно, длинно. В их низком тягучем звуке чувствовались печаль и безысходность.
— Саша приехал! — сказал неожиданно старик.
Я подошла к окну и увидела черный массивный автомобиль и невысокого человека, который, захлопнув дверцу, направился к подъезду.
— Я думаю, мне пора. — Я поднялась. — Спасибо за приют.
— Не стоит, — отвечал старый актер, — я замечательно провел вечер. Интересный собеседник для меня теперь большая редкость и большая роскошь. Старики никому не нужны, к сожалению. Мир становится хуже, жесточе, и я все меньше и меньше понимаю, что происходит… Это не мое время. Я, видимо, зажился.
Он сидел, опустив плечи, сложив перед собой на столе руки с крупными голубыми венами; в глазах его, старчески светлых, была усталость.
— Я смерть зову, —
вдруг сказал он негромко, и я вздрогнула.
— Мне видеть невтерпеж
— Достоинство, что просит подаянья,
— Над простотой глумящуюся ложь,
— Ничтожество в роскошном одеяньи… [2]
Я чувствовала жалость и неловкость…
— Прощайте, сударыня!
— А какая квартира у Ситникова? — Я вдруг вспомнила, что не знаю номера ситниковской квартиры. — Шестнадцатый этаж, а квартира?
— Там всего одна квартира, — сказал хозяин, и что-то… странная интонация, странный акцент… проскользнуло в его голосе.
Я вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Он не поднялся меня проводить…
На шестнадцатом, последнем, этаже действительно была только одна квартира. Остальных как бы и не было вовсе. Я знала, что состоятельные люди покупают по две-три квартиры на одной лестничной площадке, перестраивают их, но как это выглядит в жизни, видеть мне еще не доводилось. Я нажала на кнопку звонка и услышала в ответ мелодичную трель. Дверь тотчас распахнулась, и на пороге появился блондин с невыразительным лицом. В его взгляде сквозило легкое недоумение.
— Меня зовут Екатерина Васильевна, я вам звонила…
Он поднес к глазам руку с часами:
— Да-да, помню. Я, кажется, опоздал.
«На два часа!», — произнесла я мысленно, а вслух сказала:
— Не страшно, меня приютил ваш сосед из второй квартиры.
— Соловей-разбойник! — буркнул хозяин. — Проходите, раз пришли.
— Соловей-разбойник? — удивилась я. — Почему?
— Потому. Извините! — Мне показалось, что Александр Павлович слегка покачнулся. — Не обращайте внимания. Прошу! — Он посторонился.
Я вошла в обширную прихожую с высокими, светлого дерева, в тон паркету, шкафами до потолка, овальными зеркалами и светильниками в виде свечей. На изящной консоли у зеркала помещалась массивная фаянсовая ваза, расписанная драконами, наполненная смесью из сухих веточек, цветов и трав. Я почувствовала их слабый, приятный запах.
Александр Павлович небрежно бросил на вешалку свой плащ и, видимо, промахнулся — тот сиротливо лежал на полу.
Я вошла в громадную комнату и замерла, пораженная. Вся наружная стена была стеклянной! Через это циклопическое окно густо синело вечернее небо, утыканное сверкающими звездами, и виднелась земля с высоты птичьего полета: неподвижная лента реки цвета темного серебра, за рекой — лес и луг, и где-то немыслимо далеко, на горизонте — светящаяся малиновая полоса — последнее «Прощай» закатившегося солнца. И первые огни в деревушке за рекой, где я побывала однажды еще совсем маленькой девочкой. Теплая рука памяти чуть сжала мое сердце, и оно дрогнуло в ответ. Я увидела, словно со стороны, яркое пламя костра, рой мошек над ним и лежащих около него немолодого седого человека и двоих детей — девочку и мальчика.
Девочка у костра — это я, мальчик — двоюродный брат Колька, а седой человек — дядя Андрей Николаевич. Он был одинок — ни жены, ни детей — и на весь отпуск забирал нас к себе. Мой отец умер, когда мне было два года. У Кольки отец был, но все равно что не было — замотанный, нервный, работавший начальником смены на инструментальном заводе, он приходил домой лишь спать.
…Вечер. Чуть потрескивают, сгорая, сухие ветки. Густая, звенящая тишина, как в первые ночи после сотворения мира, лишь сонная рыба изредка плеснет в реке или завозится птица в гнезде. Земля, остывающая от дневного летнего зноя, покрывается холодной росой. Одуряющие запахи: травы — мята, чабрец, полынь, речная вода, дым костра…
…Бесконечные разговоры о смысле жизни, законах мирозданья, добре и зле. И истории-притчи, смысл которых сводится к извечным человеческим: не убий, не укради, не предай…
— Будете вспоминать все это, когда меня не будет, — говорит Андрей Николаевич.
«Когда меня не будет!» Разве такое время наступит? Никогда, ведь впереди вечность…
— Нравится? — услышала я невыразительный голос и вздрогнула.