[401]. Кэннё Коса более не имел возможности оказывать Нобунага сколько-нибудь значительное сопротивление.
Что наиболее примечательно, так это то, в какой степени Нобунага тайно дирижировал ведением переговоров со стороны императора при помощи своего доверенного лица, придворного аристократа Коноэ Сакихиса. Присутствие двух официальных представителей императора Кадзюдзи Харутоё и Нивада Сигэясу было лишь уловкой. Переговоры с Хонгандзи стали ярким отражением того влияния, которое Нобунага имел при дворе в 1580 году. 16 марта трое посланников императора — Коноэ, Кадзюдзи и Нивада — доставили Кэннё Коса императорское послание с призывом к миру. Представителей императора на пути в Одзака сопровождали двое чиновников Нобунага: Мацуи Юкан, губернатор Сакай, и Сакума Нобумори, главнокомандующий осаждающими Одзака войсками[402].
Две недели спустя Нобунага выпустил семь условий заключения мира с Хонгандзи вместе с клятвенным заверением, что он будет их выполнять, покуда то же самое делает Кэннё Коса. Клятва была скреплена кровью и адресована Кадзюдзи и Нивада, что подтверждает, что эти двое вели официальные переговоры между Хонгандзи и Нобунага и передавали документы от одной стороны к другой. Что касается Сакихиса, доверенного лица Нобунага, то он вел закулисную игру[403]. Скрепив свою клятву кровью, Нобунага в тот же день написал Сакихиса письмо, в котором признавал, что подозрительность и обеспокоенность Коса вполне можно понять. Нобунага хотел, чтобы Сакихиса убедил его противника, что данное предложение не является очередной уловкой: «вы должны сделать все, чтобы успокоить их»[404]. В другом письме, отправленном одновременно Мацуи Юкан, Нобунага пишет, что Сакихиса приказано произвести впечатление с помощью пятого пункта мирных условий, в котором предусматривалась передача Хонгандзи двух областей в провинции Kaгa «после того, как они уйдут из Одзака»[405]. Директивы Нобунага недвусмысленно показывают, что фактически переговоры вел Коноэ Сакихиса, а вовсе не Кадзюдзи и Нивада. Мир заключили спустя почти три недели после того, как Нобунага выступил с мирными инициативами, когда трое высших священнослужителей из семьи Симодзума направили в ответ клятву, состоявшую из пяти пунктов и также скрепленную кровью, в которой они принимали мирные условия[406]:
Клятва
Преданные Вам
1. Последними приказаниями Его величества прощение даровано [Хонгандзи]. Мы не нарушим согласованные условия и не отойдем от них ни в малейшей степени.
2. Заложники, которых его светлость [Нобунага] предоставили нам, будут оставлены в Одзака, а не отправлены в Тюгоку, Сайка или куда бы то ни было еще. Однако, когда мы оставим крепость, они отправятся с нами в безопасное место, после чего мы их вернем.
3. Сторонникам из Сайка будет приказано дать письменную клятву с обещанием делать все так, как пожелает верховный наставник [Кэннё Коса]. Дополнение: заложников из Одзака и Сайка не должны отправлять в Тюгоку или куда бы то ни было еще.
4. Предельный срок оставления замка Обон — в седьмом месяце.
5. Покидая замок Одзака, мы также сдадим Ханакума, Амагасаки и другие выдвинутые бастионы.
В 5-й день третьего дополнительного месяца восьмого года Тэнсё
Симодзума Сёсин Хоккё Накаюки
Симодзума Адзэти Хоккё Райрю
Симодзума Гёбу Хогэн Райрэн
Господину Нивада
Господину Кадзюдзи
На этих условиях Кэннё Коса согласился отступить из Одзака и сдать цитадель Нобунага. Явно желая сохранить лицо, Симодзума подчеркивают, что «принимают приказания Его величества». В действительности, однако, условия мира диктовал Нобунага. Удостоверившись в подлинности клятвы, он наградил всех трех свидетелей пятнадцатью золотыми, Коса получил тридцать золотых, а его жена — двадцать[407]. Через шесть дней после того, как Симодзума подписали клятву, Нобунага отдал своим войскам приказ прекратить военные действия и снять осаду цитадели. Не менее двух раз за девять дней он повторил свое обещание передать бывшему противнику две области в провинции Kara, видимо, чтобы рассеять возникшие подозрения относительно выполнимости такой передачи[408]. В своем письме Кадзюдзи и Нивада, датированном 20 мая, Кэннё признал, что в его стане возникли «некоторые споры», из-за которых отступление откладывалось. Подлинную роль Сакихиса во всем происходящем хорошо показывают следующие слова Кэннё из данного письма: «Прошу передать это сообщение господину Коноэ надлежащим образом»[409]. Кэннё, так же, как и Нобунага, полагался на Сакихиса. Несомненно, Сакихиса должен был проинформировать Нобунага о задержке. 22 мая 1580 года, за добрых три месяца до истечения назначенного срока, Кэннё с небольшой группой сторонников отступил в Васи но Мори в провинции Кии, оставив Исияма Хонгандзи на попечение своего сына Кёнё (1558–1614). Кэннё был абсолютно убежден, что его школа будет целиком уничтожена в случае продолжения сопротивления Нобунага, но имелась и другая группа, лидером которой стал Кёнё, которая выступала против сдачи Одзака и хотела дать последний бой.
Несколько причин удерживали Кёнё от капитуляции. Он очень не хотел сдавать врагу земли, почитавшиеся священными со времен Рэннё. Он ненавидел Нобунага и отказывался заключать с ним соглашение, не проконсультировавшись предварительно с Мори и Такэда. Более того, его сторонники из провинции Кии и с острова Авадзи требовали продолжения борьбы. В случае заключения мира с Нобунага они теряли многое: будучи главными защитниками цитадели, они были обязаны занимаемым в иерархии положением именно войне с Нобунага[410]. Представляется, однако, что Нобунага не сильно обеспокоило нарушение мирного соглашения со стороны Кёнё. Ведь сын не понимал того, что стало ясно его отцу: цитадель понесла большой урон и более не представляла серьезной опасности. Нобунага изолировал ее от окружающего мира, все плотнее сжимал кольцо и усиливал давление на Кёнё.
Принимая во внимание вышесказанное, вряд ли можно считать удивительным тот факт, что окончательной капитуляции Исияма Хонгандзи и сдаче Кёнё поспособствовал никто иной, как Сакихиса. 27 августа 1580 года Нобунага передал второй экземпляр пяти условий заключения мира и клятву Кёнё, он адресовался «новому верховному священнослужителю Хонгандзи», а не Кадзюдзи и Нивада, как было в первый раз. Из чего можно сделать вывод, что Нобунага более не нуждался в посредничестве императорского двора для заключения мира[411]. Роль Кадзюдзи и Нивада была сведена к минимуму, в то время как главную скрипку играл «двойной агент» Нобунага Сакихиса. Вскоре после отправки мирных условий Кёнё Нобунага написал письмо Сакихиса с инструкциями как можно скорее завершить сдачу Хонгандзи: «Если опять возникнет отсрочка, это будет удар по моему доброму имени и моей чести. Поэтому мои войска будут находиться на реке Удзи. Если события затягиваются, люди теряют воинский дух; на этой землей должен быть установлен мир, и хочу закончить это дело как можно скорее». Письмо заканчивается следующими словами: «вы должны показать это письмо противоположной стороне, и поторопитесь[412]»! Как и ожидалось, результаты не замедлили появиться: 10 сентября 1580 года Кёнё навсегда покинул цитадель. К тому времени он совсем рассорился со своим отцом. Пока Кёнё эвакуировался из Одзака «по суше и морю» (массы людей бежали из крепости, словно «пауки»), Кэннё преподнес Нобунага три тигровые шкуры и ковер[413]. Более того, Кэннё отрекся от Кёнё и назначил своим преемником младшего сына. Это привело к расколу в семье, и при Иэясу она разделилась на западную и восточную ветви. Скорее всего, отступающие защитники сами подожгли цитадель, чтобы они не попала в руки Нобунага в целости. Крепость горела три дня и превратилась в пепел: «От нее не осталось ничего»[414].
По выражению Окуно Такахиро, поражение Хонгандзи ознаменовало завершение «великого предприятия» Нобунага по отделению религии от политики[415]. На самом деле произошло обратное: капитуляция Хонгандзи означала окончательную победу государства над институциализированным буддизмом. Как следствие, в последующей истории Японии более не будут существовать религиозные институты, не подчиняющиеся контролю государства. В этом отношении весьма поучительно взглянуть на иные примеры религиозной политики Нобунага, тем более что ко времени падения Хонгандзи его отношение к религиозным организациям в Японии стало гораздо более жестким.
Нобунага видел в религии в первую очередь средство установления контроля над людьми. Во всяком случае, именно об этом говорит в своем письме Лоуренсо Мехиа: «Нобунага всегда сильно сомневался в том, что Бог и душа существуют на самом деле. Он полагал, по-видимому, что в сердцах отцов[-иезуитов] имеется нечто помимо того, что они проповедуют, — подобно тому, как буддисты его школы склонны проповедовать, что потусторонний мир и освобождение существуют, но впоследствии говорят тем, кто постиг глубины их учения, что все, что они проповедуют, предназначено для облегчения управления людьми, и что в действительности нет никакого мира или жизни, отличных от наших»[416]