— Профессионалом? — сказал ты.— С каких это пор гребаная демонстрация мод стала профессией?
— Извини,— сказала она.— Мне пора.
Ты потребовал объяснений. Она сказала, что была несчастна. Зато теперь счастлива. Ей нужен простор. Она попрощалась и тут же повесила трубку.
Три дня ты слал через Атлантику телеграммы, без конца звонил по телефону и, наконец, обнаружил ее в отеле на левом берегу Сены. Когда она подняла трубку, голос ее звучал устало.
— У тебя другой мужчина?— спросил ты. Ты только об этом и думал на протяжении трех бессонных ночей. Не в том дело, сказала она, хотя мужчина действительно есть. Он фотограф. Вероятно, того типа, что называют себя художниками. Трудно было поверить. Ты напомнил ей, как она сама говорила, что все они голубые.
Она сказала: Au contraire38, Пьер. И этим угробила тебя окончательно. Когда ты позвонил еще раз, она уже выехала из гостиницы.
Несколько дней спустя раздался звонок, человек назвал себя ее адвокатом. С вашей стороны, сказал он, было бы проще всего подать в суд на мою клиентку за оставление супруга. Это просто юридическая формула, сказал он. Его клиентка, то есть твоя жена, не будет ничего опротестовывать, вы можете разделить имущество пополам, хотя она претендует на серебро и хрусталь. Ты положил трубку и заплакал. Оставление супруга. Адвокат позвонил снова через несколько дней и сообщил, что машина и ваш общий счет в банке — твои. Ты сказал, что хочешь знать, где Аманда. Он позвонил снова и спросил, какую сумму ты просишь, чтобы уладить дело. Ты назвал его сутенером.
— Я требую объяснения,— сказал ты.
Это было несколько месяцев назад. Никому на работе ты ничего не сказал. Когда тебя спрашивают об Аманде, отвечаешь: жива-здорова. Отец ничего не знает. Беседуя с ним по телефону, сообщаешь, что все в порядке. Ты полагаешь, что твой сыновний долг — казаться счастливым и преуспевающим. Это самое малое, что ты можешь сделать для него в благодарность за все, что он сделал для тебя. Ты не хочешь его расстраивать, а у него по нынешним временам и без того забот хватает. К тому же ты понимаешь, что проболтаться никак нельзя. Он никогда Аманду не простит. Пока существует шанс, что она вернется, ты не хочешь, чтобы он знал о ее предательстве. Ты хочешь пережить это один. Объясняешь, что тебя держат в городе работа, обязательства, встречи с лауреатами Нобелевской премии, хотя до родного порога всего два часа езды. Рано или поздно придется ехать, но ты хочешь оттянуть встречу насколько можно.
И вот теперь ты стоишь перед универмагом «Сакс» на Пятой авеню и пялишься на манекен. Как-то на прошлой неделе ты попытался выместить на нем свои чувства и принялся орать на него. Подошел полицейский и предложил тебе покричать где-нибудь в другом месте. Да, вот так она и выглядела перед отъездом — отсутствующий взгляд, крепко сжатые губы.
Когда же она превратилась в манекен?
Ты снова в редакции. Твоя решимость проверять факты, касающиеся недавних выборов во Франции, несколько поувяла. Прикорнуть, что ли, в одном из редакторских кабинетов наверху? Но тебе придется торчать здесь. Завариваешь чашку растворимого кофе — четыре столовые ложки «Максима». Меган сообщает, что тебе звонили трижды: президент Общества полярных исследователей, еще кто-то из Франции и твой брат Майкл.
Заходишь в кабинет Клары, чтобы забрать гранки, но на столе их нет. Ты спрашиваешь о них у Риттенхауза, и он сообщает, что звонила Клара и велела отослать гранки в работу. Она велела также прислать их фотокопии к ней домой.
— Ну,— говоришь ты то ли с ужасом, то ли с облегчением.— Теперь конец.
— У тебя есть какая-нибудь дополнительная правка? — спрашивает Риттенхауз.— Ее наверняка еще можно внести.
Мотаешь головой:
— Чтобы все исправить, мне нужно пересмотреть последние три года.
— Конечно, ты не вспомнил о кренделе,— говорит Меган.— Не беспокойся. Я совсем не голодна. Да и вообще мне не стоит обедать.
Ты извиняешься. Просишь прощения. Говоришь, что у тебя в голове чертова куча забот. У тебя плохая память на мелочи. Хотя ты точно знаешь, когда разгромили Непобедимую армаду, но даже не представляешь себе сумму на своей чековой книжке. Каждый день ключи или бумажник у тебя куда-то деваются. В этом одна из причин твоих постоянных опозданий. Если даже добираться в редакцию по утрам для тебя сложно, то как уж тут упомнить все, что надо сделать за день. Ты не можешь внимательно слушать, когда с тобой разговаривают. На свете так много ерунды. Крупные проблемы — с ними по крайней мере можно сражаться в открытую. Но эти мелочи... ты бьешься насмерть с главными силами врага, а тут эта жалкая мелочовка ведет по тебе снайперский огонь из засады.
— Извини, Мег. Я и вправду очень виноват. Я просто великий путаник.
Все смотрят на тебя. Меган подходит и кладет руку тебе на плечо. Гладит по голове.
— Не волнуйся,— говорит она.— Бог с ним, с кренделем. Сядь и успокойся. Все образуется.
Кто-то приносит тебе стакан воды. На фоне окон цветы в горшках образуют силуэт джунглей — картина простой, близкой к природе жизни. Тебе видятся острова, пальмы, сбор урожая. Бежать.
Коматозный ребенок жив!
Все очень добры. Коллеги хотят прикрыть тебя, позаботиться о материале, который лежит на твоем столе. Еще недавно ты был склонен недооценивать доброту людей. Но Меган, Уэйд, Риттенхауз — все они хотят, чтобы ты расслабился, пошел домой, а ты идти домой не хочешь. Твоя квартира — камера пыток. В кухонных шкафах — клещи, на стенах — кольца, кровать утыкана шипами. Туда — ни в коем случае. Теперь, когда ты освободился от работы, сковывавшей тебя железной хваткой обязательств, редакция кажется тебе забавным местом, местом, которое ты любишь, потому что уже потерял свое право на него.
Бредешь в библиотеку полистать старые номера журнала. Архивариус Марианна рада тебя видеть. Посетителей у нее бывает немного. Целый день она разрезает номера журнала на колонки и расклеивает в подшивочные тома по авторам, теме и году. Ей всегда известно, где что лежит. Сначала она разочарована, что тебе ничего особенного не нужно, затем удивляется — когда ты пытаешься с ней заговорить. В ответ на твой вопрос, где она живет, Марианна настораживается, но затем постепенно оттаивает, поскольку ты переходишь на нейтральную тему — кино. Она поклонница комедий тридцатых и сороковых годов — Любич, Капра, Кьюкор39.
— Ты видел «Заваруху в раю»? — спрашивает она. Да. Конечно, видел.
— Фильмы теперь совсем не те, что раньше,— говорит она, затем намекает, что у одного так называемого критика, известного вам обоим, дрянной вкус и грязный язык. Марианна предана журналу, но ее беспокоит, что новые сотрудники — карьеристы — расшатывают его устои. Ее тревожит, что Друид окружил себя льстецами. Нырнув в клетку со старыми томами, она вылезает с подшивкой за 1976 год. Листает страницы и указывает пальцем на абзац с бранным словом, впервые пробившимся в журнал. Конечно, это всего лишь беллетристика, конечно, автор получил Национальную книжную премию, Но все же... Плотина нравственности рушится. Марианна считает обязанностью журнала придерживаться определенных норм.
— Когда-нибудь надо твердо сказать им «нет». Если не мы, то кто же? — Ты находишь такую заботу о благопристойности весьма трогательной.
— Дело не только в этом, главное — реклама,— говоришь ты.— Посмотри на рекламные картинки. Женщины соблазнительно дымят сигаретами, бриллианты, декольте, куда ни посмотришь — одни сиськи.
— Да, верно,— соглашается она.— Знаешь, что мне сегодня утром в подземке сказал какой-то мальчишка? И ведь сопляк, лет восемь, десять— никак не больше!
— Что же он сказал?
— Не могу повторить. Невероятно.
О невероятном ты знаешь все; об этом ты даже не задумываешься, а уж повторять и вовсе не хочется.
Потом поднимаешься в пустой кабинет на тридцатом этаже, он принадлежит редактору, который сейчас лечится в больнице от алкоголизма. Тебе нужен отдельный телефон. Произносишь вслух несколько фраз, отрабатывая соответствующий случаю прононс. Затем делаешь глубокий вдох и набираешь номер агентства, где трудится Аманда. Голос на другом конце провода тебе незнаком. Представляешься фотографом и говоришь, что хотел бы посотрудничать с Амандой Уайт. Она, случайно, не в Нью-Йорке? Женщина на том конце провода — явно новичок. Обычно они так просто никакой информации не дают. В агентстве считают всех мужчин, которые туда звонят, потенциальными насильниками до тех пор, пока не будет установлена их личность. Голос сообщает, что вам и вправду повезло, ибо Аманда недавно вернулась на недельку-другую в Нью-Йорк.
— Знаете, она ведь обосновалась в Париже.
Ты спрашиваешь, не участвует ли она в каких-нибудь показах мод, ты бы хотел посмотреть ее на подиуме, прежде чем ангажировать. Женщина упоминает демонстрацию мод в четверг, затем возникает чей-то еще голос.
— Будьте добры, назовите вашу фамилию,— произносит женщина официальным тоном, внезапно проявляя бдительность. Ты кладешь трубку. Теперь нужно лишь узнать адрес, где будет проходить показ мод, это легче простого уладить, позвонив приятелю в «Вог». В голове — картины кровавой мести, сменяющиеся сценами ласкового примирения.
Спускаясь вниз по черной лестнице, замечаешь Клару, шагающую в отдел. Взмываешь по лестнице и ныряешь в мужской туалет отдела прозы. Ты знаешь, что рано или поздно придется предстать перед ней, но лучше уж поздно, чем рано, как можно позже. Все равно долго так не протянешь. Возможно, когда-нибудь вы встретитесь за рюмкой и посмеетесь над всей этой историей. Нынешняя забавная глава твоей жизни будет называться «Юное безрассудство» и последует за главой «Из молодых, да ранний». Всепрощающий журнал будет с гордостью считать тебя одним из своих. Ты бы с удовольствием проспал несколько грядущих лет и проснулся, когда нынешний период будет уже позади. А пока тебе бы грузовик либриума