40 — и в долгую, сладкую кому.
Ты изучаешь в зеркале свое лицо, в это время в дверном проеме появляется Уолтер Тайлер, редактор отдела путевых заметок. Ты не знаешь, как его приветствовать: то ли он будет задирать нос — дескать, я из Новой Англии, то ли начнет ломать из себя эдакого рубаху-парня, который без ума от «Янки»41. И в том и другом случае он оскорбится, если не угадаешь тон. Иногда он обижается, когда кто-нибудь из мелкой сошки называет его по имени. Если же обратиться к нему слишком официально, это иной раз оскорбляет его товарищеские чувства. Так что на сей раз ты киваешь и говоришь «добрый день».
— Всегда хотел спросить кого-нибудь из проверки,— говорит он, становясь перед писсуаром.— Клара ходит в мужской клозет или в женский?
На сей раз ты попал в точку:
— Я не уверен, что у нее вообще возникает необходимость посещать это заведение.
— Прекрасно,— говорит он.
Какое-то время он стоит перед писсуаром. Чтобы заполнить паузу, он спрашивает:
— Так как тебе тут нравится? — словно ты поступил в редакцию на прошлой неделе.
— Вообще-то я бы предпочел работать в Прозе.
Он утвердительно кивает и какое-то время занимается тем делом, за которым, собственно, сюда и пришел. Затем говорит:
— Ты пишешь, не так ли?
— Да как вам сказать...
— Хм-м.— Он стряхивает конец и застегивает штаны. — У двери он поворачивается и окидывает тебя строгим взглядом.— Читайте Хэзлитта42,— говорит он,— Мой вам совет. Читайте Хэзлитта и пишите каждый день до завтрака.
Совет на всю жизнь. Ты в свою очередь мог бы посоветовать ему стряхнуть еще разок-другой, если он хочет вернуться в кабинет в сухих штанах.
Направляешься к лифту. Какой-то тролль, которого ты никогда раньше не видел, высовывает башку из двери кабинета и тут же ныряет обратно. Завернув за угол, едва не сталкиваешься с бегущим вниз Призраком.
Призрак вскидывает голову набок, пялясь на тебя и хлопая глазами. Ты говоришь «добрый день» и называешь себя.
— Да,— говорит он, словно знает, кто ты такой. Он любит создавать впечатление, будто в его затворничестве есть свое преимущество, будто он ведает больше, чем можно было бы ожидать. Прежде ты лишь однажды видел этого человека, ставшего живой легендой. Он работает над единственной статьей уже семь лет.
Ты извиняешься и проскальзываешь мимо. Призрак же, словно на колесах, беззвучно исчезает. Улизнуть тебе удалось без приключений. Твой пиджак остается в отделе как своего рода залог.
Теплый, влажный день. Весна. Конец апреля или начало мая. Аманда уехала в январе. В то утро, когда она звонила, на земле белым покровом лежал снег — к полудню он стал серым и грязным, а затем растаял и исчез под решетками сточных труб. Потом позвонил цветочник (ты заказал ему букет к ее возвращению). Когда тебя предают, все начинает казаться смешным и символичным.
Заскакиваешь в бар на Сорок четвертой улице. Это вполне приятное ирландское заведение без названия. Здесь никто ни о чем не думает, кроме выпивки и спорта. На большом видеоэкране в дальнем углу длинного, обшитого деревом зала показывают какие-то соревнования. Садишься на табурет и заказываешь пиво, затем обращаешь внимание на экран. Баскетбол. Ты не представлял себе, что в это время года баскетбольный сезон уже в разгаре. Мяч носится туда-сюда, и это тебе нравится. Это успокаивает нервы. Сидящий рядом парень поворачивается и говорит:
— Козлы! Долбозвоны гребаные! Совсем защищаться не умеют.
Ты киваешь головой и пьешь пиво. Он вроде бы чего-то ожидает от тебя, и ты спрашиваешь, какой сейчас период.
Он оглядывает тебя сверху донизу, словно в руках у тебя — сборник стихов, а на ногах — клоунские ботинки.
— Третья четверть,— произносит он. И отворачивается.
Ты давно хочешь разобраться в том, что касается спорта. И все яснее понимаешь, какое значение имеют разговоры о спорте в мужской компании. Остро ощущаешь свое невежество. Ты отринут от этого гигантского братства болельщиков. Ты хотел бы уметь вот эдак войти в бар или забегаловку и сразу же завоевать всеобщее расположение какой-нибудь репликой в духе Раниена43: дескать, такой-то и такой-то в разгар сезона взяли и продались в другую команду. Ты чувствовал бы себя своим и с шоферами грузовиков, и с биржевыми маклерами. В школе ты занимался теннисом и лыжами. Играть в команде тебе не приходилось. Ты не знаешь, например, что такое зона защиты. Не понимаешь спортивных метафор в политических комментариях. Мужчины просто не доверяют человеку, ни разу не видевшему финал футбольного чемпионата. Ты бы с удовольствием весь год смотрел каждый матч по Эй-би-си и читал все пятьдесят два номера «Спортс иллюстрейтед». А пока что — хотя бы увидеть по одной финальной игре в каждом виде спорта, чтобы потом выдавать замечания типа: «А Ляфлер лихо сыграл в третьем периоде против Бостона?» Или в третьей четверти?
Уходишь из бара, дождь, часы показывают пять-двадцать. Бредешь к станции подземки на Таймс-сквер. Проходишь мимо объявлений: ДЕВОЧКИ, ДЕВОЧКИ, ДЕВОЧКИ. Одно из них, в отличие от прочих, гласит: МАЛЬЧИКИ. Затем мимо плаката в магазине канцелярских принадлежностей: НЕ ЗАБУДЬТЕ ПРО ДЕНЬ МАТЕРИ. Дождь усиливается. Интересно, есть ли у тебя зонтик. Сколько раз ты забывал их в такси. Обычно, едва на землю падают первые капли, на каждом углу появляются продавцы зонтиков. Ты всегда задавался вопросом: откуда они приходят и куда деваются, когда кончается дождь? Ты представляешь себе, как они толпятся вокруг мощных радиоприемников в ожидании последней сводки Национальной службы погоды или спят в вонючих гостиничных номерах, выставив руки из окна, готовые вскочить от первого прикосновения влаги. А может, думаешь ты, они сговорились с компаниями, владеющими такси, и забирают все забытые зонтики почти даром. Экономику города составляют какие-то странные, невидимые системы, которые столь же непостижимы для тебя, как переплетения проводов и труб под тротуарами. Правда, сейчас не видно ни одного торговца зонтиками.
Пятнадцать минут ты ждешь на платформе подземки. Куда ни глянешь, везде Пропавшая Без Вести. Потом объявляют, что поезд сломался. В туннеле пахнет мокрой одеждой и мочой. Снова из громкоговорителя раздается голос, он сообщает, что местный поезд задерживается на двадцать минут из-за пожара. Проталкиваешься сквозь толпу и выходишь на улицу.
Все еще льет. Поймать такси — целая проблема. На каждом углу стоят люди и машут проходящим машинам. Идешь по Седьмой авеню до автобусной остановки, где под навесом сгрудились человек двадцать таких же бедолаг. Автобус, битком набитый людьми с угрюмыми физиономиями, не останавливаясь, проезжает мимо. Пожилая женщина вырывается из-под навеса и бежит за автобусом.
— Остановитесь! Эй, остановитесь! — Она лупит зонтиком по задней стенке автобуса.
Подходит другой автобус, из него вываливаются пассажиры. Люди под навесом сжимают в руках зонтики, сумочки и портфели, они приготовились сражаться за места; но, разгрузившись, автобус почти пустеет. Водитель, чернокожий верзила с потными подмышками, говорит:
— Не волнуйтесь.— Голос его вызывает уважение.
Садишься впереди. Автобус вливается в поток транспорта. За Сороковой улицей меняются таблички на углах, после Седьмой авеню начинается авеню мод — платяной квартал. Те самые места, где когда-то обреталась Аманда. До Сорок второй женщин продают, можно сказать, безо всего, а здесь — вместе с фирменным тряпьем.
На остановке у Тридцать четвертой улицы в дверях происходит какая-то заминка.
— Платить надо, если едешь,— говорит водитель.
Молодой человек, стоящий около кассы-автомата, пытается залезть рукой в карман джинсов фирмы «Калвин Клейнс», они сидят на нем в обтяжку. Рубашка с эмблемой «Пич Лакост», усики, похожие на выщипанные брови. Под мышкой у него небольшой портфель и толстый японский бумажный зонт. Он кладет зонт на кассовый аппарат.
— Дай людям войти,— говорит водитель,— им же холодно. Смотри, посинели все.
— Без тебя, начальник, разберусь, кто тут посинел.
— Да уж, конечно, разберешься. Сам-то небось давно поголубел.
Наконец, он набирает мелочь и с ужимками опускает монеты в автомат, а затем виляет бедром перед водителем.
— Двигай в зад, моя королева,— говорит водитель.— Верю, верю, что ты мастак по этой части.
Молодой человек пробирается по проходу, играя запястьями и жеманно покачивая бедрами. Водитель оборачивается и наблюдает за ним. Когда он проходит в хвост автобуса, водитель берет оставленный им японский зонтик. Ждет тишины и затем говорит:
— Эй, фея Динь-Динь44, ты забыла волшебную палочку.
Пассажиры, наблюдающие за всем этим, покатываются со смеху.
Автобус стоит на месте.
Фея Динь-Динь задерживается в хвосте автобуса, глаза его сужаются и становятся злыми. Затем он улыбается. И идет назад, продолжая демонстрировать все свои ужимки. Подойдя к водителю, забирает зонт, поднимает его над головой и осторожно опускает на плечо шофера, словно посвящая того в рыцари. Он проделывает это три раза, произнося бодрым фальцетом:
— Я, фея Динь-Динь, заклинаю тебя: стань говном, стань говном, стань говном.
У самого дома обнаруживаешь, что ключей у тебя нет. Они в кармане пиджака, который остался на работе. Хотя ты и не любишь свою квартиру, все же кровать в ней есть. Хочется спать. Ты настолько измотан, что, оказавшись в постели, заснул бы тут же, как убитый. А ведь ты еще собирался попить какао, потом посмотреть сериал под названием «Семейная ссора». Ты даже мечтал поваляться с каким-нибудь романом Диккенса. Почитать, ради разнообразия, про чужие злоключения.