На твоем столе рассказ, который ты давно хотел прочитать. Пробегаешь глазами по строчкам. Это все равно что ехать по льду на машине с лысыми покрышками. Колеса скользят, машина буксует. Встаешь из-за стола и наливаешь себе чашечку кофе. Другие согнулись над своими рукописями. В тишине слышно лишь, как царапает карандаш по бумаге и гудит холодильник. Подходишь к окну и смотришь вниз на Сорок пятую улицу. Может, подстеречь Клару, когда она будет проходить внизу, и пристукнуть ее цветочным горшком? Впрочем, люди, если смотреть сверху, все на одно лицо. Хотя нет. Вот на тротуаре сидит человек и играет на гитаре. Открываешь окно и высовываешься, но шум автомобилей заглушает музыку. Кто-то легонько касается твоего бедра. Уэйд показывает на дверь, в которой стоит Клара.
— Немедленно зайдите ко мне,— говорит она.
— На твоем месте я бы сиганул вниз,— шепчет Уэйд.
Кабинет Клары совсем близко. Слишком близко. И вот ты уже там. Она захлопывает дверь, садится за стол и кидает на тебя высокомерный взгляд. Она не предлагает тебе сесть, но ты садишься без приглашения. Дело оборачивается даже хуже, чем ты ожидал. И все же чувствуешь какую-то отрешенность, словно все уже позади, а сейчас ты лишь на миг вернулся в прошлое. Жаль, ты не понял, что к чему, когда женщина, которую ты встретил в «Разбитом сердце», пыталась объяснить тебе про медитацию в духе дзэн. Представь себе, что это мираж. Клара не может причинить тебе никакого вреда. Ничто не устрашит самурая, идущего в бой и исполненного решимости умереть. Ты уже смирился с неизбежностью. Так чего ради ты должен выслушивать все это?
— Я хотела бы знать, что произошло.
Глупый вопрос. На это можно ответить все что угодно. Делаешь глубокий вдох.
— Я напился.— Ты мог бы добавить, что напился также и автор статьи, и что ты сделал статью неизмеримо лучше, и что изменение графика сдачи было неразумно. Но ты ничего не говоришь.
— Вы напились?
Ты киваешь. Это правда. Однако в данном случае искренность не пойдет тебе на пользу. Ты делаешь усилие и встречаешь ее горящий взгляд.
— Могу ли я попросить объясниться? Правда, мне интересно.
Теперь она пытается раздавить тебя своим сарказмом.
— Так как же именно вы напились?
Известно, что способов напиться полно, перечислять их все бесполезно.
— Ну?
Ты уже далеко. Ты за окном. летаешь там вместе с голубями. Чтобы заглушить страх, рассматриваешь ее нелепую прическу — косички, торчащие на голове, словно спинакеры на буксире. Подозреваешь, что-в глубине души она наслаждается всей этой историей. Она давно ждала такого случая.
— Вы понимаете, насколько это серьезно? — нажимает она.— Вы поставили под угрозу репутацию журнала. Наш журнал известен своей скрупулезной точностью. Наши читатели верят, что мы печатаем правду.
Тебе хочется сказать: «Бросьте! Факты — это еще не вся правда!» — но она уже закусила удила.
— Каждый раз, когда журнал отправляется в печать, на карту ставится его репутация. А как только нынешний номер появится в газетных киосках, выяснится, что вы ее подорвали, и подорвали непоправимо. Наш журнал выходит пятьдесят лет, и за это время нам только однажды — только однажды! — пришлось давать печатное опровержение.
Да, ты об этом знаешь.
— Понимаете ли вы, что из-за вашей безответственности пострадаем мы все?
Кабинет Клары и так невелик, а сейчас тебе кажется, что он сжимается с каждой минутой. Ты поднимаешь руку:
— Так какие же ошибки вы у меня нашли?
У нее уже готов список: в двух местах неверно расставлены акценты, избирательный округ в центральной Франции назван северным. Один из министров приписан к чужому министерству.
— И это наверняка еще не все. Представляю, что вы там дальше напортачили. Гранки — настоящий кошмар. Разобрать, что вы проверили, а что — нет, невозможно. Дело в том, что вы не придерживались правил работы — тех правил, которые давно уже должны были стать вашей второй натурой. А между тем эти правила написаны в вашей должностной инструкции. Они плод многолетнего коллективного опыта, и если бы вы взяли на себя труд следовать им, то никогда бы — насколько это вообще возможно — не пропускали фактических ошибок.
Лицо Клары покраснело. Хотя Уэйд утверждает, что она недавно начала бегать трусцой, дыхалка у нее ни к черту.
— Можете вы что-нибудь сказать в свое оправдание?
— Нет.
— И это уже не в первый раз. Раньше я многое списывала на вашу неопытность. Однако вы вообще, видимо, не в состоянии делать эту работу.
Возражать ты не собираешься. Ты готов признаться во всех преступлениях, описанных в сегодняшней «Пост», только бы эта пытка поскорее закончилась. Ты печально киваешь головой.
— Ну, и что вы скажете?
— Полагаю, что я уволен.
Она, кажется, удивлена. Она постукивает пальцами по столу и хмурится. Ты видишь, что пальцы ее дрожат, и это тебя радует.
— Совершенно верно,— наконец говорит она.— С этой самой минуты.
— Это все? — спрашиваешь ты и, не получив ответа, поднимаешься. Ноги дрожат, но ты думаешь, что она этого не замечает.
— Мне очень жаль,— говорит она, когда ты открываешь дверь.
Запершись в уборной, постепенно приходишь в себя. Хотя ты испытываешь облегчение и понимаешь, что все не так уж плохо — могло быть и хуже,— руки и колени дрожат. Порыскав по карманам, вытаскиваешь маленький стеклянный пузырек — подарок Тэда. Для поднятия настроения это, как говорится, то, что доктор прописал. Хотя скорее наоборот: вредное лекарство.
Ты высыпаешь изрядную дозу порошка на ладонь. Затем подносишь руку к лицу, и тут пузырек выскальзывает из твоих пальцев, с отвратительной точностью падает в унитаз, отскакивает от фаянса и уходит под воду с нахальным всплеском, словно большой лосось, выплюнувший крючок с очень маленькой и тщательно насаженной мушкой.
Нет, сегодня не твой день. Тебе надо было заглянуть в «Пост» — проверить свой гороскоп.
Возвращаешься в отдел, все столпились у стола Риттенхауза. При твоем появлении они замолкают.
— Ну? — спрашивает Меган.
Хотя колени еще дрожат, у тебя возникает странное ощущение всесилия. Ты можешь нырнуть в окно и полететь над крышами. Можешь поднять свой стол одной рукой. На лицах твоих бывших коллег — какое-то угнетенное выражение.
— Мне жаль с вами расставаться.
— Не может быть,— говорит Меган.— Они не имели права.
— И тем не менее.
— Но она сказала хоть что-нибудь конкретное? — спрашивает Риттенхауз.
— Это не имеет значения. Факт тот, что я уволен.
— Они не имеют права,— повторяет Меган.
— А может, стоит направить твое дело в арбитражный комитет служащих,— говорит Риттенхауз.— Ты же знаешь, я член этого комитета.
Ты качаешь головой:
— Спасибо, но, по-моему, не стоит.
— Ну, по крайней мере они могли бы дать тебе возможность уйти по собственному желанию, если ты этого хочешь,— говорит Уэйд.
— Да какая мне разница? — говоришь ты.— Серьезно, мне наплевать.
Потом они расспрашивают тебя, как именно все происходило, и ты пытаешься удовлетворить их любопытство. Они советуют тебе встать в позу несправедливо обиженного, протестовать, оправдываться, ссылаясь на особые обстоятельства. Они боятся, что ты отступишься без боя. Клара не появляется. Уэйд считает, что напоследок надо устроить им хороший скандал, и предлагает насрать у Друида в кабинете. Меган спрашивает, что ты теперь собираешься делать, и ты отвечаешь, что не имеешь понятия.
— Ладно, я тут больше не нужен. За вещами зайду завтра.
— Может, заодно и пообедаем вместе? — спрашивает Меган.— Я бы очень хотела с тобой поговорить.
— Конечно. До завтра.
Пожимаешь всем руки. Меган перехватывает тебя у лифта:
— Забыла тебе сказать. Майкл, твой брат, опять звонил. Мне показалось, он жаждет с тобой пообщаться.
— Спасибо. Я ему позвоню. Спасибо за все.
Меган кладет руки тебе на плечи и целует тебя:
— Не забудь, завтра мы с тобой вместе обедаем.
Выходишь на улицу. Надеваешь темные очки и размышляешь, куда теперь податься. Вечный вопрос. Кажется, он возникает все чаще и чаше. Всего несколько минут назад тебе было море по колено. А сейчас до тебя начинает доходить, что работы-то больше нет. Ты уже не сотрудник известного журнала, где со временем мог стать редактором или штатным автором. Вспоминаешь, как обрадовался отец, когда ты устроился на работу, и догадываешься, как он отреагирует на известие о том, что тебя вышвырнули.
Останавливаешься, чтобы послушать гитариста. Он сидит прямо на тротуаре и наигрывает блюз, каждый аккорд бьет тебя по сердцу — прямо между третьим и четвертым ребрами. Ты слушаешь, как он поет «Нет у меня дома», «Не уходи», «Междугородный телефон». Когда он начинает «Сироток», ты трогаешься дальше.
На Сорок второй улице, недалеко от поворота на Пятую авеню, рядом с тобой пристраивается парнишка.
— Самые настоящие гавайские стимуляторы. Отличная штука. И возбуждает, и успокаивает.
Ты мотаешь головой. Парнишке на вид всего тринадцать лет.
— Еще кока есть. Хочете? Запечатанная перуанская травка. Понюхаете и полетите прямо к Богу.
— Сколько?
— Пятьдесят долларов за половину.
— Половину чего? За половину буры и половину сахарного спирта — пятьдесят долларов?
— Чистяк. Запечатанная.
— Естественно. Тридцать пять.
— Я бизнесмен. Мы фиглантропией не занимаемся.
— За пятьдесят не возьму.
— Сорок пять. Но это грабеж.
Ты идешь за парнишкой в парк, что за библиотекой. Прежде чем войти, осматриваешься по сторонам. Может, тут с бейсбольной битой под мышкой поджидает его братец. Два старика кормят голубей. Парнишка подводит тебя к большому дереву и просит подождать. Затем бежит в другой конец парка. Ну и делами ты занялся! — поощряешь малолетних преступников. Да к тому же впустую тратишь деньги на это сомнительное зелье. Парнишка выбегает из-за фонтана.
— Дай попробовать.
— Ну и дерьмо же вы,— говорит он.— Думаете, вы кто — Джон Делореан?