Тесто и симпатия
С наступлением темноты возвращаешься на место преступления, чтобы подбить концы. Поскольку журнал отправлен в печать сегодня утром, предполагаешь, что все разошлись по домам. Когда входишь в здание редакции, чувствуешь себя иноверцем, проникающим в храм. Похмелье после «Уолдорфа» не помогает.
Выйдя из лифта на двадцать девятом этаже, сталкиваешься с Призраком. Двери лифта закрываются за твоей спиной.
Призрак стоит посреди приемной, наклонив голову, как дрозд, выискивающий червяков, и здоровается.
Ты испытываешь желание повернуться и удрать. Самое твое присутствие здесь кажется тебе чем-то позорным, особенно после вчерашней ночи. Чем дольше ты ждешь, тем труднее тебе заговорить. Словно он глухой, а ты немой.
— Привет,— говоришь ты чужим, дрожащим голосом.
Он кивает.
— Я слышал, что вы нас покидаете,— говорит он.— Жаль. Если вам когда-нибудь потребуется рекомендация...
— Спасибо. Большое спасибо.
— До свидания.— Он поворачивается и топает к отделу технического редактирования. От этой неожиданной встречи тебе становится грустно — жаль уходить из редакции.
Кидаешь взгляд на зеркало в углу приемной. Дверь Клары закрыта, так же как и дверь, ведущая в тайные покои Друида. За ними темно. В проверке горит свет. Осторожно двигаешь туда.
Меган сидит у себя за столом. Когда ты входишь, она поднимает глаза, но затем опять возвращается к чтению.
— Ты меня еще помнишь?
— Я помню, что мы договаривались пообедать.— Она смотрит в текст.
— Ой, извини ради бога!
Она смотрит на тебя:
— Ты всегда извиняешься.
— Мне нужно было провернуть одно дело.
— И что же, крутое дело?
— Какое там. Дохлое дело, совсем дохлое.
— Знаешь, я тоже человек.
— Ну, извини, извини...
— Да ладно. На тебя в последнее время столько всего валится,— говорит Меган.
— Ну так как? Мы идем ужинать?
— Если ты еще раз пригласишь меня в ресторан, я этого точно не перенесу.— Теперь она улыбается.
— Я быстро. Только вещи соберу.
Едва ты открываешь ящики стола, до тебя доходит, что на сборы уйдет, пожалуй, целая ночь. Тут немыслимое количество барахла: папки, записные книжки, личная и деловая переписка, гранки и верстки, книги для рецензий, спичечные коробки, какие-то бумажки с именами и телефонами, листочки с записями, наброски рассказов, очерки, стихи. Вот, например, первоначальный вариант «Птиц Манхэттена», а вот «Статистический обзор правительства США по сельскому хозяйству, 1981», который был тебе нужен, когда ты проверял статью о разорении семейных ферм. На задней обложке его записан телефон и имя: Лаура Боумэн. Кто такая Лаура Боумэн? Ты мог бы позвонить ей и спросить, где и когда вы познакомились. Скажешь ей, что у тебя, амнезия и ты ищешь зацепки, чтобы вспомнить свое прошлое.
В верхнем ящике обнаруживаешь два пустых прямоугольных пакетика. Точнее, один из них не совсем пустой: внутри черной бумажки белая пыльца. Орудуя кредитной карточкой, выцарапываешь порошок на стол и затем с помощью той же карточки выкладываешь его двумя ровными бороздками. Смотришь на Меган. Она читает. Ты можешь тихонько понюхать порошок, и она ничего не заметит. Достаешь из бумажника банкнот и сворачиваешь его большим и указательным пальцами в тугую трубочку. На двоих этого зелья явно не хватит. С другой стороны, и тебе одному его тоже не хватит — захочется еще. Вечно испытывать неосуществимые желания... может, в этом и состоит самопознание? Во всяком случае, тебе хочется сделать Меган что-то приятное. Для нее это, конечно, экзотика.
— Мег. Подойди-ка на минутку.— Теперь ты повязан. Ты протягиваешь ей трубочку. Она удивленно поднимает бровь.— Это заставит тебя забыть, что ты не обедала.
— Что это?
— Порошок, который прославил Боливию.
Оно осторожно подносит купюру к носу и наклоняется над столом.
— Бери еще,— говоришь ты, когда она возвращает тебе трубочку.
— Точно?
— Конечно.— Тебе хочется, чтобы она поскорее расправилась с этим зельем.
Мег шевелит носом, как кролик, и нюхает:
— Спасибочки.
Вываливаешь содержимое верхнего ящика на стол и размышляешь, что же делать со всеми этими бумагами. Некоторые из них могут оказаться важными. Большинство — дрянь. Как теперь в этом разберешься?
— У нас тут утром был переполох,— говорит Меган. Она садится на край твоего стола. Ты готов вскочить со стула и стыдливо удрать, накрывшись пиджаком. И никаких объяснений. Весь день ты старался не вспоминать о пьяном налете, который вы совершили на кабинет Клары. Ты хочешь объяснить Меган, что это была шутка, что ты был пьян, а идею подал Тэд. По сути, это сделал даже не ты, а твое разгильдяйское alter ego59, над которым ты не властен. Ты же сам на это просто не способен. Не такой ты человек. Если Алекс серьезно ушибся, Мег, вероятно, уже сказала бы об этом. Ты уставился в брошюру под названием «Руководство по проверке фактов».
— В каком смысле переполох?
— Да Риттенхауз пришел сегодня утром и нашел Алекса Харди без сознания на полу в кабинете Клары.
Ты с трудом выговариваешь:
— Правда? Но он в порядке?
— Едва ли. Впрочем, проспится и придет в норму. Он ведь лечится в «Маклинз». Это клуб для пьющих писателей.
— Он ушибся?
— Вот то-то и странно. Ни единой царапины на нем не было. А в кабинете у Клары весь пол был в крови. И стены тоже. Очень интересно.
— Он что-нибудь говорил? Ну, о том, что произошло?
— Ничего вразумительного. Говорил, что на него напали пигмеи.
— А полицию не вызывали?
— Зачем?
— Да так... По-моему, все это очень странно.— Ты начинаешь расслабляться. С Алексом все нормально, и, похоже, в ближайшее время тебе нечего бояться визита блюстителей порядка.
— Да, вот еще что,— говорит Меган.— Там нашли норку.
— Норку?
— Вот именно. Она забралась в почтовый мешок. Знаешь, куда складывают рукописи, которые надо вернуть. Сегодня утром почтальон, как обычно, является за мешком, а она на него как кинется. Пришлось звонить в общество охраны животных.
— Действительно странно.— Бедный Фред, думаешь ты.
— Как же ты пойдешь? — спрашивает она, кивая на твой стол.— Нельзя же все это бросить.
— Придется прибегнуть к решительным мерам.— Ты встаешь, собираешь все имеющиеся в комнате мусорные корзины и ставишь их в ряд вдоль своего стола. Затем берешь со стола книгу и протягиваешь ее Меган: — Это Алексу. Скажи ему, что ее написал один младотурок.
Она берет книгу. Один за другим ты вытаскиваешь ящики и вываливаешь их содержимое в плетеные стальные корзины.
— Готово. Теперь пошли есть.
В такси ты спрашиваешь Меган, где она хотела бы поужинать.
— А что, если ко мне?
— И ты сама будешь готовить?
— В твоем голосе я слышу недоверие.
— Да нет. Но затея довольно смелая.
— Если ты предпочитаешь поужинать где-нибудь еще...
— Нет. Прекрасная идея. Едем к тебе.
Вы останавливаетесь на Бликер-стрит. Меган берет тебя под руку. Заходите в гастроном. Там она выбирает упаковку и показывает тебе.
— Тесто,— говорит она. Ты киваешь.— Я хочу научить тебя готовить.— В следующем ряду она выбирает две баночки с консервированными моллюсками. При этом она признается, что обычно берет свежие моллюски и тесто; кстати, готовит сама. Просто ей не хочется запугивать тебя с первого же урока.
Из гастронома вы направляетесь к Шестой авеню. Меган рассказывает, чем отличается домашнее тесто от магазинного. С каждым шагом вы приближаетесь к тому старому дому на Корнелиа-стрит, где вы с Амандой начинали семейную жизнь. Это твой район, твои магазины. Ты владел этими улицами, как хозяин. Сейчас перспектива слегка перекошена. Кажется, будто земля чуть-чуть накренилась. Все по-старому и в то же время по-другому.
Вы проходите мимо мясного магазина «Оттоманелли», в витрине висят ободранные тушки кроликов, молочные поросята, ощипанные куры с желтыми лапами. Хорьков тут не продают. Аманде всегда претило это зрелище. На Верхнем Ист-сайде (где она хотела жить) витрины мясных магазинов — подлинные произведения искусства.
На углу Джонс и Бликер на месте бывшего бара — китайский ресторан; в свое время бар облюбовали лесбиянки, и летними ночами, когда из-за жары вы не закрывали окна, они не давали вам спать. Незадолго по вашего отъезда в бар явилась компания весьма решительно настроенных молодых людей из Нью-Джерси с бейсбольными битами, поскольку накануне оттуда выперли одного их приятеля. Лесбиянки отбивались бильярдными киями. Обе стороны понесли тяжелые потери, и бар по приказу властей закрыли.
Еще дальше полнотелая цыганка, мадам Катринка, зазывает посетителей к себе в салон. Мадам Катринка — гадалка. Интересно, что бы она нагадала тебе год назад?
— Лучшая булочная в городе,— говорит Меган, указывая на вывеску «Пекарня Зито».
Когда вы входите в булочную, колокольчик на двери звонит, извещая о вашем появлении. Аромат свежеиспеченного хлеба напоминает тебе, как ты просыпался по утрам на Корнелиа-стрит от запаха свежего хлеба из пекарни. Рядом с тобой спала Аманда. Это было, наверное, сто лет назад, но ты видишь ее как сейчас. Единственное, что ты не можешь вспомнить,— о чем вы болтали?
— Белый или ржаной? — спрашивает Меган.
— Не знаю. Пожалуй, белый.
— Решай сам.
— Давай ржаной, ржаной лучше.
Из булочной, вы идете к лоткам с овощами. Почему все овощи в городе продают корейцы? Спелые овощи и фрукты в коробках блестят под зелеными тентами. Интересно, не раскладывают ли все это хитроумные торговцы по какой-то цветовой гамме в соответствии с тайными восточными учениями, позволяющими исподволь влиять на нас. Что, если, скажем, вид ярко-красных помидоров, лежащих рядом с оранжевыми апельсинами, вызывает у человека неудержимое желание приобрести целый пакет этих апельсинов — кстати, довольно дорогих. Меган покупает свежий базилик, чеснок, салат-латук и помидоры.