Теперь Меркулов каждое утро провожает Лидочку в школу и время от времени возит жену в туберкулёзную клинику, свято веря, что наступит счастливый день, когда его Лёля окончательно вылечится.
Троллейбус тем временем подкатил к Никитским Воротам. Салон наполовину освободился: большая часть пассажиров — сотрудники Телеграфного Агентства — высыпали на улицу. Я сел на освободившееся место рядом с Меркуловым. Он молчал. За окном промелькнуло безвкусное здание нового МХАТа. Потом памятник Пушкину, Агентство печати «Новости». Троллейбус подъезжал к Петровке. Мы с Меркуловым сошли с задней площадки и, перейдя дорогу на красный свет, двинулись к ГУВД — Главному управлению Внутренних Дел. Минут через пять мы приступили к служебным обязанностям. Началось моё первое дежурство по городу.
В это утро случилось многое, хотя внешне в Москве все было в полном порядке. Рабочие трудились у станков, повышая производительность труда, к чему их призывал новый генсек товарищ Андропов. Служащие министерств и ведомств ловко обменивались исходящими и входящими циркулярами, внося неразбериху в дело строительства коммунизма. Домашние хозяйки тем временем выстаивали многочасовые очереди, чертыхаясь и браня отсутствие не столь производительности, сколь мяса. Они не догадывались, что эти проблемы, впрочем, как-то связаны между собой. Мы с Меркуловым были далеки от этих будничных забот. Перед нами была поставлена задача борьбы с преступностью, показатели которой росли с неимоверной быстротой, не находя, однако, отражения в печати. «Если мы все же догнали эту хвалёную Америку по производству угля и цемента на душу населения, — думал я, — то кто, позвольте спросить, остановит нас и помешает догнать и перегнать Штаты по числу убийств и ряду других тяжких преступлений? У них вот там в Нью-Йорке пять убийств в сутки, у нас в Москве уже четыре!»
Дежурная часть ГУВД, как бы это поточнее выразиться, — необычное сочетание современной техники и современного солдафонства. Три этажа старинного особняка в Средне-Каретном переулке уставлены новейшим электронно-вычислительным оборудованием, купленным (а по слухам — украденным) в Японии и США. Однако плодами столь дорого (или дёшево) доставшейся нам техники пользуются тупоголовые кретины, согнанные в Дежурную часть за различного рода провинности — пьянство, мелкие поборы, сожительство с чужими жёнами. Это, как правило, бывшие политработники, орудовцы, паспортисты, обэхаэсэсники. Поташев, ответственный дежурный по Москве, некоторое исключение. Мозги у него вроде бы варят. Он вводит Меркулова, а заодно и меня, в курс оперативной обстановки.
— Убийств за прошедшие сутки — пять, — басит он, — самоубийств — девять, изнасилований — семнадцать, грабежей — семьдесят пять, хулиганских проявлений — крупных — двести пять, мелких — две тысячи четыре, подобрано пьяных на улице — пять тысяч двести восемьдесят три человека…
В это время из динамика внутренней радиосети раздался ржавый звук, и кто-то произнёс с сильным татарским акцентом:
— Дижюрная следоватил, на виизд!
Дежурная часть наполнилась дружным солдатским ржанием. Поташев сказал в сердцах:
— Сабиров! Ты что, рехнулся?
Ситуация действительно была юмористическая.
Разговаривая с Поташевым, дежурный следователь Меркулов сидел напротив помощника дежурного по МУРу майора Сабирова, а тот горланил на всю Петровку: «Дижюрная следоватил, на виизд!»
Полковник Поташев выключил тумблер под микрофоном, ответил на очередной телефонный звонок и сказал, обращаясь к Меркулову:
— Звонили из комендатуры Кремля. Придётся ехать на Красную площадь. Там самосожжение. Или попытка… — Он закурил и продолжал. — Самосожженцев… развелось. В этом месяце третий случай. Вы там с ним, парни, не очень-то церемоньтесь. Если ещё живой, заверните в брезент и в Склифосовского. Если концы отдал, везите в Никольское, в новый крематорий, там догорит!
«Хитроумные тактики трудятся у нас в милиции, — отметил я про себя. — На каждый случай у них есть готовый рецепт».
Меркуловская бригада стала собираться в путь-дорогу. И только во дворе, когда мы усаживались в синий «мерседес», подаренный московской милиции обер-полицаем Западного Берлина, длинный и рыжий инспектор МУРа Грязнов сказал с иронией:
— Недокомплект у нас, Константин Дмитрич!
— Чего? — не понял Меркулов, поглощённый проверкой своего Следственного чемодана, хотя мне-то давно уже было ясно, о «недокомплекте» чего или, вернее, кого шла речь.
— Я говорю — недокомплект в бригаде, — повторил Грязнов уже серьёзно. — Вы и стажёр здесь. Я тоже. Криминалист Козлов вон бежит. Рэкс с лейтенантом Панюшкиным успели заснуть в «мерседесе». А вот судмедэксперт отсутствует.
Только тут Меркулов обнаружил отсутствие эксперта и несвойственным ему громким голосом заорал:
— Доктор! Где доктор? Мы же не можем ехать без доктора!
Произошла заминка, в процессе которой выяснилось обстоятельство, мне лично давно известное — а именно, какой эксперт должен нынче дежурить по графику. Грязнов даже сбегал наверх для уточнения и через четыре минуты прибежал с вестью — с нами дежурит не кто иной, как Маргарита Николаевна Счастливая, эксперт из Первой Градской больницы. Меркулов откинулся в бордовом кресле и произнёс монолог на тему — ждать ли нам Счастливую или вызывать замену из бюро экспертиз.
— По законам физики, — невесело размышлял он вслух, — этот самосожженец на Красной площади мог уже превратиться в пепел по крайней мере сто раз.
Я волновался, конечно, больше них всех. Никто так не ждал Риту, как я. Единственное, на что меня хватило, это глупо скаламбурить:
— Счастливые часов не наблюдают.
— Делаете успехи, дорогой Александр Борисыч Турецкий, — вдруг подозрительно оживился Меркулов и продолжил: — Девицы, а патологоанатомы в особенности, любят острословов.
Я почувствовал, как у меня огнём вспыхнули уши, но, слава Богу, внимание группы переключилось на дежурного старшину, который метнулся открывать металлические ворота, и во двор Петровки, 38, въехала красная «лада» в экспортном исполнении, что для обыкновенного совслужащего было некоторым образам чересчур. За рулём сидела Рита Счастливая.
При въезде на Красную площадь, у Исторического музея, стоял автобус, набитый милицейским взводом с автоматами Калашникова в руках и в пуленепробиваемых жилетах. Со стороны Спасской башни к мавзолею двигался наряд кремлёвских курсантов, а мы, словно командующие парадом, под малиновый перезвон кремлёвских курантов въезжали на кремлёвскую брусчатку с противоположной стороны. Красная площадь сохраняла ещё следы траура по усопшему Брежневу. Вдоль серых гранитных трибун стояли тысячи, неубранных венков — от братских компартий, от враждебных государств, от народов, борющихся за своё освобождение, от советских союзных республик, которые этого освобождения уже добились, а также от министерств и ведомств.
Минуя венки и размноженные портреты Брежнева, наш «мерседес» подкатил почти к самому мавзолею Ленина и остановился в нерешительности по знаку дежурного капитана у шеренги милиционеров. Один за другим мы вышли из автомобиля.
— Что случилось, капитан? — спросил наш бригадир красномордого дежурного с нарукавной повязкой.
— Сейчас увидишь, — на удивление спокойным голосом сказал дежурный капитан и пошёл впереди нашей цепочки через милицейский кордон.
Я уже мысленно нарисовал себе кошмарную картину — обуглившийся труп на ступеньках мавзолея Ленина. Вместо этого в десяти метрах от входа в мавзолей я увидел раскладушку: обычную такую, защитного цвета, не очень новую. На ней примостился дядька в чёрной телогрейке и в зелено-брезентовой плащ-палатке. Возле него стояла канистра.
Дядька обеими руками придерживал длинный шест. На нем высился транспарант с надписью, сделанной чёрной краской:
«Андропов! Тридцать лет я стою в очереди на квартиру. Хрущёв и Брежнев обещали, но не дали мне жилплощади. Если и ты не дашь, я сейчас подпалю себя на Красной площади. Терять мне нечего. К сему остаюсь рабочий человек Чехарин Иван».
Увиденная картинка удивила не только меня. Рита, по-моему, еле сдерживалась от смеха, а всегда невозмутимый Меркулов, казалось, впал в замешательство.
— Почему он до сих пор здесь? — раздражённо спросил он дежурного капитана.
— А где ж ему быть прикажешь? — с наглецой в голосе ответил тот.
— Как это «где»? — наступал наш бригадир, — да хотя бы вон там!
Меркулов кивнул головой в сторону ГУМа. Напротив него располагалось 117-е отделение милиции, в юрисдикцию которого входили все происшествия, случающиеся на Красной площади.
— Не-е-е! — словно затягивая раздольную русскую песню, протянул капитан, и стало ясно, что он ломает комедию. — Не-е-е, так не пойдёт, дорогой товарищ! Мне, знаешь, на пенсию ещё рановато. Мне служить хочется! Брежнева, слышал, третьего дня похоронили! А какое указание от товарища Андропова Юрия Владимировича поступит — знаешь? Не только ты, сам комендант Кремля генерал-лейтенант Шорников не знает!
Меркулов сказал очень спокойно:
— Ясно. Ясно. — (Я видел, что в нем кипит ярость.) И пошёл к машине, к радиотелефону.
Четверти часа хватило, чтобы решить вопрос тридцатилетней давности: Меркулов связался с Диановым из адмотдела Московского горкома партий. Тот в свою очередь отыскал прибывшего в Кремль мэра Москвы Промыслова, и… Моссовет вынес внеочередное решение о выделении трёхкомнатной квартиры во вновь созданном Брежневском районе семье слесаря-сантехника Ивана Кузьмича Чехарина, 1917 года рождения.
Сложив свою раскладушку и транспарант (канистру с бензином милиция реквизировала), старикан засеменил вслед за довольным собой капитаном к подкатившему «Икарусу», набитому мильтонами в пуленепробиваемых жилетах и с «Калашниковыми» в руках. Скорбный взгляд, которым «диссидент» попрощался с нами, говорил, однако, о том, что этот Чехарин ещё до конца не разобрался, куда его все-таки волокут: действительно ли показать новую квартиру в Брежневском районе или в Бутырку…