Где она своего неувечного,
Золотого узрела витязя?
У какого лесного озера
Повстречала его, приветила?
К сердцу вольному приморозила
В полдень солнечный, в полдень ведренный.
Ну а может быть, и не встретила,
Никого она не увидела,
В полдень пасмурный, в полдень ветреный
С лебеды своей слезы вытерла.
Сердце робкое, сердце вещее
Притуманила, пригорюнила,
Ах ничем оно не увенчано
И никем-то не приголублено!
Пригорнулось к плакучей ивине,
К одинокой припало горечи,
Все-то, все оно в зябком инее,
Все-то, все оно в зябкой мороси.
Я хочу, чтоб скорей потеплело,
Из промозглого вышло морока,
Пусть цветущее великолепие
Приподнимет моя черемуха.
Не забытая мною женщина
Все-то снится мне, все-то видится,
Пусть она своего неувечного,
Золотого узреет витязя!
* * *
Не устану и не перестану,
Буду до скончания веков
Прикасаться к полевому стану
Утренним дыханьем облаков.
На стручки усохшего гороха
Утренней прохладой упаду,
Голосом библейского проррка
Усмирю полынь и лебеду.
Прибодрю полегшее мое,
Колосистое возвышу поле,
Пусть не омрачает воронье,
Не тревожит небо голубое.
Чистая сияет голубень,
Пусть она в глаза мои глядится,
И неугомонный воробей
Чистой освежается водицей.
* * *
От цветущего льна всё-то поле сине,
Ну а небо, оно бирюзово.
Возвратился, в родное явился село,
Бирюзовые вижу озера.
Веселю неуемную душу свою,
Услаждаю ее земляникой,
Ключевую, как ландыш, хватаю струю
Под березой моей белоликой.
Исцеляю себя, обретаю себя,
Выхожу из глубокого гроба,
Под спасительной крышей родного села
Слышу благовест первого грома.
Запоздало гремит, запоздало стучит,
Бирюзовое грохает небо,
А березка моя величаво молчит,
Не страшится всевышнего гнева.
Я и сам, учащенно, утробно дыша,
Не бегу я ни к дубу, ни к вязу,
Подставляю под первые капли дождя
Белых пригоршней добрую вазу.
Снизошедшее небо, его бирюзу
Держат добрые-добрые руки,
Ну а кто-то, пускай говорит про грозу,
Что пролилась в лесные яруги.
Что, как ландыш, слезится в чащобе лесной,
Просветленно, озонно слезится,
Над обрывом, над влажной его крутизной
Вдохновенной ликует синицей.
* * *
Под сенью вековых берез
Покоится моя Россия,
Не та, что поднялась до звезд,
А та, что в половодье рос
Купала ноженьки босые.
Что шла поляною лесной
С своей размашистой косою,
Что индевела всей спиной
Обильно выступившей солью,
Носила на своих руках,
Мозолей кандалы носила…
Да славится во всех веках
Моя сермяжная Россия!
Глазами матери моей
Грустит на скошенной поляне,
Печалит лик речных морей
Тоскующими журавлями.
Аленушкой в глухом лесу
Сидит на пенушке сосновом,
Свою кондовую красу
Потайным охраняет словом.
На блюдце хлюпкого листа
Росой серебряной блистает,
Сближает сладкие уста
С другими сладкими устами.
Торопится заря к заре,
Летят к рукам другие руки…
В пшеничном вызревшем зерне
Живые шевелятся звуки.
Повсюду шевелится жизнь,
Большой зачатая любовью,
Окапанный росою лист
Зеленой хлюпает губою.
Он всем нутром своим прирос
К нутру возлюбленной России,
Что в половодье дымных рос
Купала ноженьки босые.
* * *
Половодье. По всей по Руси
Все-то реки справляют свой праздник!
Колобродят повсюду ручьи,
Безо всякой гуляют боязни.
Не страшится любой крутизны,
Из лесного выходит оврага
Эта светлая песня весны,
Говорливая эта ватага.
Даже утренник не прихватил,
Не стреножил ликующей песни,
Он так щедро озолотил,
Он поблекшие высветлил перстни.
Прибодрил краснотал, белотал,
Прикоснулся к заплаканной иве,
Он себя самого увидал
В неоглядном певучем разливе.
Половодьем, его глубиной
Захлебнулись рассветные зори,
Что слышны на опушке лесной
В глухарином токующем зове.
* * *
Посредь лета пошла куролесить,
На июнь навалилась зима.
Резче ветер, угрюмится резче
Поднебесная синь-синева.
А цветущие яблони сразу,
Оробев, посмурнели они,
Помутился встревоженный разум
У моей присмиревшей родни.
Я дышу на озябшие руки,
На продрогшее утро дышу,
По родимой хожу я округе,
К своему подхожу шалашу.
Пребываю в своем огороде,
Посредь лета гляжу на зиму.
Непогодит, угрюмо холодит
Поднебесную синь-синеву.
Баламутит речную колдобу,
Поднимает ее на дыбы,
Хлещет белой крупой, белой дробью,
Убегаю от этой крупы.
Укрываюсь от хлещущей дроби,
Пропадаю в своем шалаше, —
Посредь лета зима колобродит,
На моей леденеет душе.
* * *
Праздник лета, откровенье света,
Вдохновенье мирного труда,
Даже песня взбалмошного ветра —
Как восторга зычная труба.
Овевает взбалмошная песня,
Луговую шевелит траву,
Поднимает прямо в поднебесье
Васильков земную синеву.
* * *
Пребываю в невидимом городе,
По утопшему шествую Китежу,
Не укрою в берестяном коробе,
Я всего себя выгрущу, выскажу.
Душу выложу на переходину,
На сугробину майской черемухи,
Упасу молодую смородину
От незримо витающей помохи.
Потому неуемно-восторженно
По незримому шествую городу,
И ничто-то, ничто не стреножено,
И ничто не понурило голову.
Гордо здравствуют русские витязи,
Неутихшие высятся звонницы,
И не где-то нибудь — в славном Китеже
Слышу голос воспрянувшей вольницы.
Созывает возвышенный колокол,
Зычно кличет к серебряной братине!
Красный день нестихаемым всполохом
На дубовой ликует рогатине.
По взбодренному лесу, по рамени
Этот день неумаянно движется,
А в какой-то потайной дубравине
Голубиная светится книжица.
Словесами зазывными радует,
Умиляет певучими строками…
Пусть российские наши оратаи
С белобокими дружат сороками!
Ядовитой не ведают помохи
На дощатой своей переходине,
Чтоб сугробина майской черемухи
Не грустила о сгибшей смородине.
* * *
Приблизилась моя весна,
Мой первый день приблизился,
Не оттого ль лишился сна,
Мороз больнее раскапризился.
Он остудил мои виски,
Пал на душу и на сердце,
На зелени моей тоски
Виднее обозначился.
Он придержал мои ручьи,
Он ослепил все лужицы…
Издревле на святой Руси
Случаются такие ужасы.
И я прошу — не опускай,
Мой друг, возвысь-ка голову!
Моя зеленая тоска,
Она привыкла к холоду.
Она — как озимь, как мои
Живучие подснежники,
Что показать себя могли
В веснушчатом орешнике.
На белый выглянули свет
И, удивляясь, замерли.
Узрели мой давнишний след
На занастевшей замяти.
* * *
Припоминается давнее-давнее,
Раннее утро так явственно видится,
Видится первое в жизни свидание
Ликом зари осененного витязя.
И не в росе — в белой-белой смородине
Стынет зеленая наша подгорица,
К белой протоке, как к белой колодине,
Белые кони откуда-то гонятся.
Неудержимо от ямины к ямине
По луговине нескошенной стелются,
А на зазывно цветущие яблони
Нежно глядит одинокая девица.
Все своего дожидается витязя,
Может, отважится, может, покажется…
Раннее утро так явственно видится,
Нижегородское чудится княжество.
Неугомонная слышится отчина,
Чуются вздохи дремучего Керженца,
Что-то такое желается, хочется,
Яблоням — спелые яблоки грезятся.