«Возникновение классового общества и государства на Руси подготовило почву для принятия христианства как тонко продуманной классовой идеологии. Христианство вторглось в традиционное устойчивое язычество славян не как гонимая религия рабов… а как государственное православие…»[10]
Что же оно принесло на Русь? Христианская религия больше, чем язычество, тесно связанное с патриархально-родовым строем славян, соответствовала развивающимся на Руси феодальным отношениям. Ее реакционная идеология оправдывала власть господствовавших классов нарождавшегося феодального общества, именем православного бога освящала классовое неравенство.
На какой же почве оказался возможным синтез язычества и православия? «Социальная сторона византийского христианства того времени, когда оно начало проникать на Русь, была разработана, несомненно, значительно полнее, чем это могло сделать выросшее из первобытности язычество. В этом и заключалось основное (а может быть, и единственное) существенное отличие христианства от язычества»[11].
С религиозной же стороны между христианством и языческими верованиями славян имелось большое сходство. И в христианстве, и в древних верованиях и обрядах восточных славян содержалось много однородных элементов, представлявших собой различные проявления первобытных форм общественного сознания. Тождество сводилось к следующим основным пунктам: миром управляет высшая сила, его создавшая; существует множество второстепенных сил, управляющих различными разделами природы; они дуалистичны, делятся на добрых и злых духов; средством воздействия на высшую силу являются магические обряды и жертвоприношения; божество природы постоянно возрождается, умирает и снова возрождается; помимо реального мира существует загробный мир человеческих душ. На основе этой общности и произошло совмещение восточнославянского язычества и византийского христианства. Дело еще в том, что и само христианство было насквозь синкретичным. Оно сложилось на базе ранних языческих религий народов Средиземноморья и Передней Азии, среди которых оно формировалось и первоначально распространялось. Такие его элементы, как культы умирающих и воскресающих божеств, культы святых и святых реликвий, представление о загробном мире и второй жизни после смерти, поклонение мощам и изображениям богов, магические таинства и процессии и другие, несмотря на их многовековую модификацию, вели свое происхождение от тех же магических и анимистических верований и обрядов, которые составляли канву местной славянской религии. Тождественными древнеславянским оказались культы природы, земледельческие и скотоводческие культы, впитанные христианством из восточных религий. Поэтому не удивительно, что в христианских культах древний славянин находил аналогии своим прежним обрядам и воззрениям: в культе «чудотворных» икон, мощей, реликвий — черты фетишистского почитания предметов, в культе «святых» мест — поклонение загадочным объектам природы, в таинственных церковных обрядах — магические действия древних волхвов, в образах православных святых — старых богов-покровителей и т. п.
Как же шло усвоение православия общей народной массой? По мере развития феодализма православие все больше укреплялось в местных условиях, интенсивно вбирало в себя элементы древних, самобытных воззрений и культов, особенно тех, которые оказались ему созвучными. В процессе проникновения в толщи масс изменялся облик самого православия, шло его «оязычивание», приспособление к жизни народа, к народному «языческому» сознанию, мироощущению, психологии.
Совмещению язычества и христианства способствовала также тактика уступок прежней вере, которая проводилась официальной церковью. Со временем церковь признала за православными святыми, образами Христа и богородицы те черты и функции древних божеств, которыми наделяло их крестьянское творчество; строительством православных храмов освящались традиционные места старых языческих мольбищ; христианские праздники приурочивались, по возможности, к срокам и циклам крестьянского календаря.
В народной жизни и сознании слабо утверждались чуждые им отвлеченные концепции христианского вероучения и в особенности его центральная идея — идея искупления и спасения[12]. Абстрактные идеи христианства в народе приземлялись, применялись к реальной исторической действительности. Религиозные образы православия, представления о рае и аде получали в народных воззрениях и устном поэтическом творчестве свою интерпретацию, нередко даже противоречащую христианскому учению. Бог, богородица, святые, ангелы приобретали конкретные черты, наделялись свойствами, психологически понятными простым людям.
Наряду с синкретическими образованиями в мировоззрении и жизненном укладе народа стойко удерживались вековые представления и обычаи, отразившие хозяйственный уклад доклассового общества и патриархально-родовые общественные отношения. Чрезвычайно живучими, например, оказались древние элементы в похоронно-поминальных обрядах, которые позже сплелись с христианскими эсхатологическими представлениями (эсхатология — религиозное учение о «конце света»). То же можно сказать и о народных родильных, брачных и некоторых других обычаях и обрядах семейного и общественного плана. Хотя практической установкой церкви было внедрение в жизнь русского населения венчального единобрачия, спустя столетие после принятия христианства (в конце XI в.) киевский митрополит Иоанн жаловался на то, что обряд венчания соблюдается только боярами и князьями, а простые люди браки заключают по-прежнему, т. е. «поймают жены своя с плясаньем и гуденьем и плесканьем»[13]. Большую устойчивость проявляли и образы «низшей мифологии», которые отчасти дополнялись новыми персонажами, отчасти, наоборот, под церковным влиянием превращались в «бесовскую», нечистую силу.
Разумеется, здесь дано лишь приближенное изображение сложного исторического процесса формирования православно-языческого синкретизма в период раннего средневековья на Руси, так как подробное его рассмотрение не входит в задачу нашей книги.
Настоящая работа не претендует на освещение основных проблем православного язычества в широких хронологических рамках. Цель ее — дать сравнительно-исторический очерк религиозных верований, обычаев, отношений, бытовавших в среде русского крестьянства на протяжении периода конца XIX — начала XX в. и современности. Обращение к исследованию крестьянской религии продиктовано рядом причин. Именно в жизни дореволюционного крестьянства в наибольшей полноте сохранялись древние религиозно-бытовые традиции. Наличие же обширных этнографических, исторических, фольклорных материалов по этой теме, накопленных наукой в прошлом веке, значительно облегчает нашу задачу. Они позволяют судить о соотношении в религии крестьянства христианского и дохристианского компонентов, о формах переплетения религиозных явлений с реликтовыми моментами в общественной и семейной сферах, о методах влияния церкви на характер народных бытовых верований.
Остановимся на характеристике важнейших компонентов дореволюционного религиозно-бытового комплекса. После реформы 1861 г. (отмены крепостного права) Россия, по выражению В. И. Ленина, оставалась «в полукрепостничестве», Россией «деревенской», Россией «помещика и крестьянина»[14]. Самый глубокий корень религии — «социальная придавленность трудящихся масс, кажущаяся полная беспомощность их перед слепыми силами капитализма»[15] — находил богатую почву во всем строе социально-экономических отношений русской общинной деревни, в совокупности всех ее противоречий: в сохранении крупного помещичьего землевладения с пережитками барщинной системы и крепостничества, в упадке и разорении массы мелких хозяйств, подвергавшихся беспощадной эксплуатации помещиками и кулаками, в столкновениях внутри поземельной общины. Развитие производительных сил и изменение общественных отношений шло в деревне «с наибольшей медленностью и постепенностью»[16]. Тем не менее во второй половине XIX в. крестьянское хозяйство превращалось в товарное денежное хозяйство, в производство капиталистического типа.
Изучение экономических отношений внутри крестьянской общины, проведенное В. И. Лениным в книге «Развитие капитализма в России», со всей отчетливостью показало, что в русской пореформенной деревне стало совершившимся фактом разложение крестьянства, шел процесс «раскрестьянивания», означавший не только дифференциацию, но и «коренное разрушение старого патриархального крестьянства и создание новых типов сельского населения»[17], — сельской буржуазии (преимущественно мелкой) и сельского пролетариата, класса товаропроизводителей в земледелии и класса сельскохозяйственных наемных рабочих. С одной стороны, образовался слой зажиточных крестьян, владеющих большими участками земли, вводящих в сельскохозяйственное производство новую технику, развивающих травосеяние, молочное хозяйство и т. д. С другой стороны — сельский пролетариат и полупролетариат, неимущее, безземельное или малоземельное крестьянство с ничтожным наделом, батрак, чернорабочий, поденщик, продающий рабочую силу, находящийся в полной кабале у ростовщика, в безысходной зависимости от кулака, «умного» хозяина и других типов сельской буржуазии. — Хозяйства, стоящие на грани разорения, оставались во власти рутинных способов производства, располагали примитивными орудиями труда. «…Русское общинное крестьянство — не антагонист капитализма, а, напротив, самая глубокая и самая прочная основа его, — писал В. И. Ленин. — Самая глубокая, — потому что именно здесь, вдали от каких бы то ни было «искусственных» воздействий и несмотря на учреждения, стесняющие развитие капитализма, мы видим постоянное образование элементов капитализма внутри самой «общины». Самая прочная, — потому что на земледелии вообще и на крестьянстве в особенности тяготеют с наибольшей силой традиции старины, традиции патриархального быта…»