МАРИНА. Вы вообще как... надолго к нам?
НАТАЛЬЯ. Да завтра уезжаю... Я ж только хотела насчет Кристины, Мариночка....
МАРИНА. Что - насчет Кристины?
НАТАЛЬЯ. Бесы у нее. Вычитать надо. На вычитку.
МАРИНА. Вы как... поездом или на автобусе? Билет взяли уже?!
НАТАЛЬЯ. Она же с мужиками по ночам .... на пляже......
МАРИНА. Что?
НАТАЛЬЯ. Блудница она, Марина. Спасать ее надо. К отцу Владимиру на вычитку. Я договорилась уже.
МАРИНА. Кто она?!
НАТАЛЬЯ. Ну, блудница. Проститутка.
МАРИНА. Что?!!
НАТАЛЬЯ. Ну, ебется она со всеми подряд... Ой! (крестится) прости Господи!
В этот момент из своей комнаты выходит Кристина, одета вся в черное, на лице - яркий черный макияж, идет к двери.
МАРИНА. Кристина!! куда пошла?!
Кристина рывком открывает двери и выходит из квартиры.
НАТАЛЬЯ. (крестится) Бесы.
Через минуту появляется Олег с клетчатой сумкой.
МАРИНА. Ты где был?!
ОЛЕГ. Внизу...
МАРИНА. (орет) Внизу!!! Что ты там делал - внизу?!!
ОЛЕГ. Дверцу.... дверцу к почтовому ящику прикручивал... теперь только замок поменять.... осталось...
Марина бросается на диван и громко рыдает.
ОЛЕГ. Что?
НАТАЛЬЯ. Спаси, Господи, и помилуй, спаси, Господи, и помилуй, спаси, Господи, и помилуй....
Входит Боцман. Наталья ведет его в комнату, указывает на облюбованный ею угол.
НАТАЛЬЯ. Вот здесь, Коленька, в уголочке... полочку... приладишь, отец мой?
БОЦМАН. Я…
МАРИНА. (Боцману, с ненавистью) Иди на кухню – занимайся своими делами!
НАТАЛЬЯ. Богородицу…. Лампадку поставим… Олежик, а я тебе работу нашла...
БОЦМАН. Щас… У меня там двп оставалось, под цвет дверей как раз… вам подойдет как раз… Щас…
Боцман уходит.
НАТАЛЬЯ. Я отцу Владимиру позвонила... на мобильный... он на службе как раз был, а потом перезвонил... с городского уже... они с Агафангелом отцом… помещение ищут под этот… под офис… я кстати, Марина, твой телефон дала… и еще, Олежка, им человек нужен – товар принимать…
ОЛЕГ. Какой товар?
НАТАЛЬЯ. А на складе… товар принимать…
ОЛЕГ. Какой товар?
НАТАЛЬЯ. Четыреста долларов – испытательный срок, потом на полную ставку – восемьсот….
МАРИНА. Сколько?! (тихо) Долбанулась матушка…
НАТАЛЬЯ. Им, главное, проверенный человек нужен и порядочный, а я говорю, отец Владимир, вы же знаете, какой у меня Олежик…
Возвращается Боцман с какими-то досками и начинает прилаживать их к стенке. Глаза у него стеклянные, движения механические.
МАРИНА. Так… это что?! Олег! Всё! Я терпеть это не намерена больше… Значит так! чтоб этих досок в моем доме….
У Марины звонит телефон.
МАРИНА. (в трубку) Да! Марина, да… Да, это я… Кто… кто дал? Да. Кто? Отец… Владимир? Какое?... Аренда или… купить? Нет, конечно, занимаюсь, да, конечно, я занимаюсь, конечно, есть у меня…. Быстро? Конечно, мы можем быстро, мы можем очень быстро… хоть сегодня…. сейчас… могу показать вам… у нас как раз…под склады…есть да….первый этаж, и под офис тоже, да… а на какую сумму, извините…. Что? Цена не имеет значе….? конечно, с оформлением, мы все оформляем, все делаем, делаем, да…. Есть хорошее … триста квадратных метров на Балковской….
НАТАЛЬЯ (указывает Боцману на какой высоте делать полку) Вот так да… Вот сюда… Вот здесь хорошо будет….
МАРИНА. (встает и начинает одеваться, продолжая говорить по телефону) Да, я могу, я сейчас могу, да, да, да.
Выходит. Олег, дождавшись, когда жена уйдет, осторожно перекладывает из сумки футляр с кларнетом обратно в шкаф.
10.
Кристина идет по парку с бутылкой ром-колы.
КРИСТИНА.(нервно) Нет. Я - нет.
Садится на скамейку, вынимает телефон, долго смотрит на экран и плачет. Открывает бутылку, пьет.
КРИСТИНА. Привет. Господи, как стало вдруг легко. Как все ужасно. Как жутко, когда приходит весна, и каждая щель, каждый камень наполняются светом, становятся желтыми, пульсируют. Я хочу к маме. Не к той маме, которая дома, ищет уколы на моих запястьях, бьет по лицу, продает квадратные метры тусклых вонючих коридоров, а к другой маме – к настоящей моей маме, которая показала мне мертвую ворону… Мне было три года, стояла такая зима, когда даже душа леднеет – вся земля покрылась коркой… сивой, скользкой, все сцепилось, затвердело, время отключилось, и отопление тоже… мама кипятила на кухне воду в выварках… из кастрюль шел пар, поднимался к потолку и тут же таял, потому что вокруг была зима, такая страшная зима, что даже пятьсот тысяч кипящих кастрюль не смогли растопить этот лед… мама укутывала меня в четыре одеяла, а у папы…губы примерзали к мундштуку на середине мелодии… и однажды утром, когда все кончилось: масло, хлеб, кастрюли, терпение… мама одела меня…. Я помню, что в такой ужасный драный кроличий полушубок с залысинами и пятнами, он достался мне от двоюродной сестры… и просто жуткую ангоровую серую шапку с идиотскими бомбонами, вообщем, во всем этом так легко, так просто, так сладко было чувствовать себя несчастной… удивительно, окончательно, абсолютно несчастной трехлетней девочкой. Мама взяла меня за руку и мы пошли. И мы вошли в лифт там были выжжены все кнопки и... я хорошо помню...я уже научилась читать... надпись на стене: "серый - поц!" И я тогда поняла, что это всё. Что больше ничего не будет, что все эти миллионы лет эволюции кончились обледеневшей горкой, замерзшими красными качелями, серым небом и океаном бугристого льда, в котором застыли все дома и улицы, школы, детские сады, все на свете воспитатели, вся на свете ненависть, сосредоточенная в этих полинявших коврах, деревянных кубиках с цифрами и буквами, в перекошенных стульчиках и плюшевых медведях с искаженными лицами… я смотрела на дома и деревья, многие были свалены и валялись на мерзлой земле, как человеческие трупы, словно они еще куда-то бежали, росли, на что-то надеялись, но катастрофа случилась так внезапно, так скоро, так сразу и вдруг что они и сами не поняли – как… смерть уложила их на асфальт, распластала их ветвистые тела по земле, словно свергнутые памятники весне и жизни…. Вокруг погибшей кроны путались оборванные провода электропередач…. К моему лысому, лоснящемуся жиром полушубку мама накрепко пришила коричневые варежки с корабликами и я схватила мамину руку и даже через варежки поняла, почувствовала – она знает, она тоже знает, что это наш последний день, что наступил конец… конец всего… и почти одновременно мы увидели ее – мертвую ворону… она лежала рядом с упавшим деревом… ее лапы скрючились от холода, черные перья уже покрылись искорками льда и мы обе знали…еще немного… и она исчезнет… растворится в этом холодном белом кирпиче времени… ворона была такая тощая, что глядя на ней, я думала: отчего же она умерла первее - от голода или холода, или может быть, от инфаркта… и на всей земле никого больше никого не осталось, только я, мама и мертвая ворона… и так было хорошо, так было спокойно, так правильно, очень...очень правильно...потому что все уже выяснилось, все стало на свои места, потому что не на что было надеяться и ничего уже не надо бояться. Да. Нет. А теперь опять все сначала, опять весна. Снова эти люди, и трава, и птицы, и жирные чернокрылые вороны над парком и нет никакой надежды… никакой надежды на близкий конец… все заново: дорога, солнце, пыль, крем для загара, мороженное и новая тоска и старая пустота и все вещи…все вещи на свете – снаружи полные, а внутри …. (ставит на скамейку полупустую бутылку) И больше нет мамы, и нет папы, нет вороны, и нет меня..
К Кристине подходит Бомж.
БОМЖ. (протягивает руки к бутылке) Ты уже допила? Можно я бутылочку возьму?
Кристина встает и уходит.
11.
Квартира. Гостиная. В углу висит икона божьей матери, под ней – полка, на полке горит лампадка. Боцман и Наталья сидят за столом и пьют чай.
НАТАЛЬЯ. (прихлебывая чай) А чудеса Господни видел ты, отец мой?
БОЦМАН. (робея) Нет, не видел. Никаких не видел.
НАТАЛЬЯ. Весь белый свет объездил, везде побывал, а чудес не видел?
БОЦМАН. Нет. Не видел... Ой, да. Видел…одно видел.
НАТАЛЬЯ. Где?
БОЦМАН. В Гане.
НАТАЛЬЯ. Где?
БОЦМАН. На побережье Гвинейского залива. К югу от Аквапимских холмов.
НАТАЛЬЯ. Это где ж?
БОЦМАН. В Африке.
НАТАЛЬЯ. В Африке?
БОЦМАН. В Африке. В Гане на погрузке стояли…руду грузили...с товарищем моим…с Лехой…с механиком на берег сошли… Леха, говорит, давай прогуляемся... на автобус сели.... он говорит, я все тут знаю... ага..... сошли... а там поселок… смотрим – пустой совсем… дома глиняные на земле прямо, крыша из листьев пальмовых… и ни души… мне аж как-то дико стало, а Леха говорит: гляди вон… на холме… копошится кто-то… я не увидел сначала… а только прислушался…как вой такой протяжный… жуткий… шакалы будто…
НАТАЛЬЯ. (крестится) Спаси господи!
БОЦМАН. Ближе подошли, а там… Все племя ихнее, разукрашенные, голые… поют, пляшут… увидели нас…а в руках ножи, копья…я думал все - съедят, даже косточек не оставят… вижу самый здоровый к нам из круга вышел…а Леха мне шепотом: не ссы! С вождем разговаривать будем… а он по-ихнему понимал чуть-чуть, потому что до этого там… с населением ихним… дело имел….. вообщем бухло им продавал... и начали они говорить… а вокруг тишина такая… тишина как на кладбище… и только Леха с вождем базарят… о чем-то… я стою – смотрю на них… черные все, жилистые, на лице глаза одни – белки только видно, а все остальное - черное…как земля…стоят скалятся, мускулами играют…… все думаю… всё… а Леха поговорил с этим, с главным, ко мне обернулся…бледный такой… и говорит…что мол, мы духа предков разозлили очень…мы, говорит, ритуал их нарушили, оскорбили мертвых, невовремя пришли, они своим предкам покойным поклоняются…