Селение Российско-Американской компании расположилось в редком березовом лесу, прикрытое с севера утесом из базальта и застывшей лавы. Вокруг возвышались голые глинистые холмы, за ними начиналась горная цепь; она уходила в глубь материка. Пусто, голо, неприветливо! Каменные, безлесные горы не казались высокими, потому что простор был огромен и состоял как бы из воды и неба, взаимно отражавших друг друга. Загоскина пугал этот простор. Жизнь в лесах и ущельях выработала в нем привычку видеть все вблизи, и теперь казалось, что нужно какое-то новое зрение, чтобы привыкнуть к созерцанию пространства, в котором терялись даже горы. И человек, стоявший на глинистом берегу, показался Загоскину таким маленьким и ничтожным, что было удивительно слышать его громкий голос. Человек был не больше муравья, а кричал он, как сивуч. Кричал и махал шапкой, делал знаки, чтобы лодка подошла к берегу.
И лишь когда берестяное днище зашумело от соприкосновения с наносами ила, Загоскин увидел, что стоящий на берегу человек очень высок. Он стоял около потухшего костра, вокруг лежали вязанки хвороста.
— Загоскину пристать к берегу! — кричал человек. Обрадованный Кузьма выкинул за борт обглоданные кости сороки и перья дикого лука: в Икогмюте найдется еда куда повкуснее вареных сорок.
— Ну и досталось мне из-за вас… Здравствуйте. С прибытием, — сказал Глазунов, начальник Икогмюта. — Неделю живу на берегу, все глаза проглядел, все вас караулю. Ночью костры жгу. Вам пакет из Ново-Архангельска, что-то очень спешное; сам Егорыч из редута его представил. А там на рейде вторую неделю бриг «Байкал» стоит, верно, вас ожидает.
— Торопятся, — вырвалось у Загоскина, — а ты не знаешь, в чем дело, Глазунов? — Где же мне знать? Наше дело маленькое, приказывают, мы и караулим, — пробасил Глазунов. — Нужны вы стали зачем-то. Может, приказ о награде вышел. Вон сколько вы маялись — на себя непохожи стали. Только насчет награды что-то мне не верится. Нет этого у нас. Колмаков, Малахов, Лукин печенки испортили в дальних местах, повсюду первыми прошли, а какая им награда? Пойдем в избу, отдохнете и пакет получите. Лукин-то все там молится? — И молится, и крестит, — улыбнулся Загоскин.
Великан зашагал рядом с гостями. У него было смуглое лицо калифорнийского креола, жесткие волосы, нависшие над низким лбом, и очень длинные руки. Смелость и находчивость Глазунова были известны всей Аляске. Совсем недавно на него напали ттынайцы с топорами из рогов оленя. Они успели выхватить из рук Глазунова ружье; он спасся тем, что бросил в жаркий костер горсть ружейных патронов.
— Господин Загоскин, — вдруг сказал Глазунов, — разрешите пожать вам руку от всего креольского населения. Такого похода, как ваш, я еще не видывал. Отвагу немалую вы показали. Неловко как-то людей в глаза хвалить, но я вот хвалю. Взять меня, к примеру. Я материк Американский порядком исходил — от Калифорнии до Ледяного мыса… Но и я удивляюсь вам. Спасибо!
И Глазунов протянул огромную ладонь Загоскину.
— У Егорыча в редуте — тревога, — продолжал, понизив голос, Глазунов, — с самой весны все люди под ружьем. Открылось, что Савватия в квихпакской «одиночке» убил какой-то захожий белый…
Загоскин насторожился. Каким образом в Ново-Архангельске и здесь знают о том, кто именно убил креола? Он спросил об этом Глазунова.
— В точности сказать не могу. Егорыч, поди, знает про это. И мне инструкции вышли, чтоб я берегся. А как тут убережешься? У меня один-разъединый единорог медный да три ядра к нему, фальконет, еще барановский, неисправный… Люди мои голодуют, ржаных сухарей второй год не видят. Жизнь, господин Загоскин! Так бы и снял с себя, — Глазунов показал на широкую свою грудь — на ней висела большая серебряная медаль «Союзныя России», — наградил меня ею Александр Андреич, а сейчас — больно мне ее носить. При Баранове развала такого не было… Слыхали, наверное, что наши владения в Калифорнии продали?..
Загоскин срывал печати с пакета. Уже одна надпись на пакете смутила его. В правом углу стояло: «Экстренно, не имеющему чина служащему Российско-Американской компании Загоскину, где бы он ни находился. Разыскать и вручить…» Похоже на повестку Третьего отделения. Он развернул лист голубоватой бумаги, прочел: «…Вам надлежит немедленно прибыть в Ново-Архангельск, прекратив изыскания внутри материка. Неисполнение сего приказа Главного Правителя и задержка в пути повлекут за собой отдачу под суд…»
— Смотри, Глазунов, как наградили, — сказал, криво улыбаясь, Загоскин.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Желтые огни теплились на верхушках мачт брига «Байкал». Корабль стоял в заливе Тебенькова против острова Св. Михаила, и огни были видны издалека, со взморья.
Загоскин и Кузьма плыли к редуту ночью, на приливе, когда взморье содрогалось от напора темных и стремительных вод. Через камни перекатывались плотные волны. Они выносили лодку прямо к базальтовому мысу, на котором стоял редут. Вода прибывала фут за футом, пролетая вдоль бортов лодки.
В редуте было тихо, люди спали, и лишь на башнях бастиона горели большие плошки с тюленьим жиром да на самом берегу ярко светились угли костра — там бодрствовали часовые.
Берег был теперь недалек: уже виднелся бревенчатый настил в розовых отблесках костра.
— Как бы нас не унесло обратно в море, — пробормотал Загоскин. — Эй, кто там на берегу, брось багор со снастью. Правь, Кузьма, к этим бревнам!
Скользкий багор упал на нос лодки. Веревка натянулась, и лодка почти выскочила на бревна пристани.
— Кто такие? — лениво и сердито спросил часовой. Загоскин узнал его по голосу. Это был разбитной и обычно словоохотливый печорский мещанин. Он промотал все, что у него когда-то было, на вечеринках и посиделках в Мезени и Пустозерске и явился на Аляску в одной кумачовой рубахе. В редуте он измерял высоту приливов и отливов и силу ветра. Румбов он не знал и направление ветров обозначал по приметным ему местам вокруг редута.
— Это я, Загоскин! Не узнал, что ли?
— Шляются всякие по ночам, — сквозь зубы произнес мещанин. С горящей хворостиной в руках он подошел к футштоку. — Без пальца шесть, — раздраженно добавил он, обмакнул руку в воду и поднял ее над головой. — Ветер с канавы!
Мещанин вытер руку полой рубахи, подошел к костру и взял в руки балалайку.
— «Я по сенюшкам гуляла!» — запел он хрипло и протяжно, делая вид, что не замечает присутствия Загоскина.
— Ты как себя ведешь? — не вытерпел Загоскин. — Оставь балалайку, раз с тобой говорят. На вахте находишься, а не на вечеринке. Совсем забылся, братец! Скажи, чтоб открыли ворота, да разбуди Егорыча.
— Как бы не так, — дерзко ответил мещанин и ударил по струнам. — Много вас таких. Спит управитель, и все добрые люди спят, а если вас по ночам носит, то я здесь ни при чем…
— Ты пьян, негодяй!
— Разопьешься тут много, держи карман шире. «Пьян, пьян», — передразнил мещанин, — поили вы меня? Никакого Егорыча не будет, нечего здесь шуметь.
— Да ведь нам ночевать где-то надо!
— А по мне что? Здесь не нумера. Вон идите в казарму к алеутам и ночуйте на здоровье. А в крепость войдете, как сигнал подадут, — утром. Вот и весь сказ.
Кузьма угрожающе придвинулся к мещанину, но Загоскин сжал руку индейца.
— Мы с тобой еще поговорим, голубчик, — сказал Загоскин мещанину. — Пойдем, Кузьма, к алеутам. А ты изволь Егорычу доложить о том, что я прибыл, сразу как только тебя сменят… Да гляди за нашим грузом и лодкой.
— Слушаю, да не исполняю, — проворчал «метеоролог». — Кто с кем поговорит — это еще поглядим. Вот ужо с вами поговорят на корабле. Раскричались здесь! Хорошего человека разыскивать не будут. Велено вас сыскать и представить к господину правителю. — Слово «представить» мещанин произнес с каким-то особым наслаждением. Хлюпая сапогами, он побежал к футштоку. Темносеребряная пелена прилива колыхалась на помосте. — Семь с пальцем! — выкрикнул мещанин, взглянув на свою мерку.
Кузьма и Загоскин побрели в жилище алеутов, напоминавшее смрадное логово.
Наутро Загоскин отправился разыскивать Егорыча.
Печорский мещанин сидел на крыльце дома Егорыча и играл в шашки с приказчиком. Приказчик даже не поднял головы по появлении гостя, а мещанин, вскочив, загородил дорогу.
— Вам куда-с? Управитель заняты и принять вас сейчас не могут. Они книгу заполняют. Как почивали? — с наглостью спросил мещанин.
— Пусти, дурак! — Загоскин отстранил мещанина и распахнул двери в избу. — Слушай, Егорыч, что у тебя творится здесь? Как ты людей своих распустил! Ну, здравствуй!
Егорыч как бы не видел протянутой руки. Он сидел за столом и безразлично глядел на икону, висевшую в углу.
— Очень хорошо, что прибыли, — сказал Егорыч после долгого молчания. — Эдак-то лучше. — Он взял перо, придвинул книгу и спросил строго: — В какое время вчера к берегу пристали? В десять вечера?.. — Записав, он с видимым удовольствием прочел: — «Разыскиваемый Загоскин сам явился в Михайловский редут…»
— Слушай, управитель, хоть ты мне объясни, что все это значит? Ведь я жизнью рисковал, а со мной так обращаются… Что я — украл, убил кого-нибудь?
— Может, и убили, хоть и не своей рукой, — спокойно и глухо сказал Егорыч. — Да что нам с вами говорить? Все это без толку. Поезжайте в Ново-Архангельск, господин главный правитель там все и объяснят. Мы же вам ничего сказать не можем. Пожалуйте на корабль! Прикажу дать сигнал, оттуда шлюпку за вами пошлют…
— Глазунову и Лукину помочь надо, Егорыч, — промолвил тихо Загоскин. — Голодуют там люди. Лукин коренья ест, и у Глазунова все припасы вышли.
— Знаю, — отрезал Егорыч. — Меня учить не надо. Сам знаю, да взять негде. Прощевайте, Лаврентий Алексеич, да не обижайтесь. Я службу справляю.
— Погоди-ка, управитель. Я сейчас еду на бриг. Ты мне вот только скажи, где ты взял эти святцы? — Загоскин вытащил из кармана книжечку в малиновом переплете.
— Креол Савватий, покойник, оставил, — нехотя ответил управитель. — О прошлом годе был здесь, да и забыл. — Лицо Егорыча вдруг оживилось, и глаза его потеплели. — Подумать только, как раз на Зосиму и Савватия, в сентябре месяце, и свой день у меня справил, потом еще пожил малость и до первого снега поехал к себе. А теперь греха много из-за смерти его, ох, много греха, — сказал Егорыч, понизив голос, но, как бы спохватившись, добавил уже суровей: — Вам на бриг пора!