И дружба, и соперничество связывало Толстого с Тургеневым. Лев Николаевич волновался, что более легкомысленный приятель сильнее играет в шахматы… Однажды – впрочем, не из-за шахмат – они едва не доссорились до дуэли, но потом примирились. И Тургенев, бывая в России, любил заезжать в Ясную Поляну. За год до смерти седой, погрузневший Иван Сергеевич ужинал у Толстых в Ясной Поляне и решил показать им новомодный французский танец – канкан. Все смеялись, били в ладоши, а Тургенев отплясывал. Толстой посмеивался, а вечером записал в дневник: «Тургенев – cancan. Грустно».
О Максиме Горьком он говорил – не без уважения, но с иронией: «Злой человек. Он похож на семинариста, которого насильно постригли в монахи и этим обозлили его на все».
Как-то на пасху Шаляпин поздоровался с Толстым: «Христос Воскресе!» Он смолчал, дал певцу поцеловать себя в щеку, а потом очень серьезно сказал: «Христос не воскрес, Федор Иванович, не воскрес». А разве не было убийственной иронией его обращение к императору Николаю II в письмах: «Молодой человек…» Вопреки всем законам расшаркивания перед монархами.
Толстой любил музыку сильнее литературы. Неплохо играл на рояле. Даже немного сочинял, хотя никому не показывал своих опусов. Говорят, композитор Сергей Танеев однажды упросил Толстого сыграть свое произведение – вальс фа мажор – и, после финального аккорда, тут же убежал в соседнюю комнату – записать ноты, пока мелодию не забылась. Так в истории осталось несколько минут творчества Толстого-композитора. Но, обожествляя музыку, Толстой терпеть не мог Бетховена. Видел в нем нечто отталкивающее, фальшивое – как и в Шекспире. Титанам часто бывает тесновато на Олимпе…
Существует немало фотографий и киносъемок Толстого. Да, он был мировой знаменитостью, все стремились увековечить автора «Анны Карениной», который к тому же чуть ли не придумал собственную религию. Как-то фотограф готовил Толстых к групповому снимку. Рассаживал, что-то советовал. Толстой подвел черту: «Я едва не удерживаюсь, чтобы не выкинуть какую-либо штуку: не задрать ногу или не высунуть язык!» Уж очень ему хотелось молодецки покуражиться, как в прежние годы.
Обо Льве Толстом еще при жизни рассказывали разнообразные анекдоты. Их довел до совершенства и до абсурда писатель Даниил Хармс, который писал о яснополянском отшельнике примерно так: «Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. «Сонечка, – говорит, – а, ангелочек, сделай мне тюрьку». Она возражает: «Левушка, ты же видишь, я «Войну и мир» переписываю». «А-а-а, – возопил он, – так я и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего «Я». И костыль задрожал в его судорожной руке». Это настоящее мифотворчество. Но его начал не Хармс! Образ Толстого еще при жизни Льва Николаевича «пошел в народ». И слепые, просившие подаяние в поездах и на вокзалах, пели самодеятельные куплеты о графе Толстом, его жене Софье Андреевне и Анне Карениной. Они в эти песенках попадали в самые пикантные ситуации, не имевшие отношения к реальной бурной биографии Толстого. Почему пели именно о Толстом? Риторический вопрос. Граф был настоящим всеобщим любимцем. Его любили даже, не прочитав ни одной толстовской строчки – как народного заступника.
Юмор Фёдора Достоевского
Его считают самым мрачным из русских писателей – и для этого есть основания. Но, быть может, никто так не чувствовал природу комического, как Фёдор Михайлович Достоевский. Среди его произведений есть откровенно шуточные – и они важны для Фёдора Михайловича. Достаточно вспомнить «Пассаж в пассаже», в котором петербургский чиновник, проглоченный крокодилом, продолжал – конечно, поневоле – вести светскую жизнь, общаться с супругой и выслушивать оправдания подчинённых, что не всё можно быстро решить. Одна из самых юмористических его повестей – «Дядюшкин сон». Здесь тоже чрезвычайно ярко выделяется почерк Достоевского-фантаста: дядюшка периодически распадается на части, с невероятной натуралистичностью.
Федор Достоевский
И даже в самых трагических романах Достоевского находится место для комизма. В «Идиоте» это – уморительно смешные эпизоды, связанные с генералом Епанчиным. В «Бесах», например, такой сюжет: «Раз в театре, – устами старшего Верховенского в «Бесах» приводит историю писатель, – в коридоре, некто быстро приблизился к кому-то и дал тому при всей публике звонкую пощёчину. Разглядев тотчас же, что пострадавшее лицо было вовсе не то, которому назначалась его пощёчина, а совершенно другое, лишь несколько на то похожее, он, со злобой и торопясь, как человек, которому некогда терять золотого времени, произнёс точь-в-точь как теперь ваше превосходительство: «Я ошибся, извините, это недоразумение, одно лишь недоразумение». И когда обиженный человек всё-таки продолжал обижаться и закричал, тот с чрезвычайною досадой заметил ему: «Ведь говорю же вам, что это недоразумение, чего же вы ещё кричите!».
Кстати, после дебюта Достоевского – романа «Бедные люди», который критика встретила с восторгом, Виссарион Белинский писал: «С первого взгляда видно, что талант г. Достоевского не сатирический, не описательный, но в высокой степени творческий и что преобладающий характер его таланта – юмор». В другой статье о Достоевском он рассуждал так: «Молодой талант, в сознании своей силы и своего богатства, как будто тешится юмором; но в нем так много юмора действительного, юмора мысли и дела, что ему смело можно не дорожить юмором слов и фраз». А ведь Белинский открыл Достоевского.
В набросках Достоевского есть такие рассуждения: «Кто лишен способности понимать шутку, тот никогда не будет истинно счастлив», «Перестают понимать юмор и шутку. Это очень худой признак – признак упадка умственных способностей в поколении», «Дурной признак, когда перестают понимать иронию, аллегорию, шутку. Упадок образования, ума, признак глупости».
Способность видеть в жизни смешное, курьезное, было основой его творческого метода. «Нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было посмотреть с комической точки зрения», – вот одно из правил Достоевского. У него не только людям, но и животным присуще чувство комического. В «Петербургской летописи» молодой писатель изображает коня, «стоявшего смирно в ряду, уже давно дожевавшего последний клок сена, украденный с соседнего воза, и решившего от нечего делать сострить, то есть выбрать самого сурового и занятого прохожего (за которого он, вероятно, принял меня), легонько ухватить за воротник или рукав, потянуть к себе и потом, как будто ни в чем не бывало, показать мне, вздрогнувшему и вспрянувшему от тоскливой утренней думы, свою добродетельную и бородатую морду. Бедная кляча!»
Современный исследователь пишет: «Смех не только сопровождает героев Достоевского в жизни, не только слышится из подземелья, он воображается как непременное свойство обитателей других планет. «Положим, вы жили на луне, – перебил Ставрогин, – …вы там, положим, сделали все эти смешные пакости… Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну». В рассказе «Сон смешного человека» показана огромная эволюция смеха (от простодушных веселых шуток до снисходительной иронии), которая произошла на другой планете по отношению к герою».
Достоевский высоко ценил парадоксальное начало в гоголевском юморе. «Вообще достаточно было по какому-либо поводу упомянуть о Гоголе, – пишет мемуарист, – чтобы вызвать у Достоевского горячий восторг, – до такой степени он преклонялся перед гением этого великого писателя. Много раз, вспоминая различные места из произведений Гоголя, он говорил, что по реальности изображаемых лиц и неподражаемому юмору он ничего высшего не знает ни в русской, ни в иностранной литературах. Например, говорил он однажды, ничего более характерного и остроумного не мог придумать ни один писатель, как это сделал Гоголь, когда Ноздрев, после тщетных усилий заставить Чичикова играть в карты и окончательно рассердившись, вдруг отдает приказание своему слуге: «Порфирий, ступай скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено». Это был такой гениальный штрих в характере Ноздрева, который сразу выдвинул всю фигуру его и наиболее сильно очертил все внутреннее содержание этого бесшабашного человека».
Достоевского восхищали у Гоголя точность комической детали и краткость реплики: «Истинные художники знают меру с изумительным тактом, чувствуют ее чрезвычайно правильно. У Гоголя Манилов с Чичиковым в своих сладостях только раз договорились до «именин сердца». Другой, не Гоголь, по поводу разговора в дверях о том, кому прежде пройти, на вопрос Чичикова, «отчего же он образованный», непременно заставил бы Манилова насказать какой-нибудь чепухи вроде именин сердца и праздника души. Но художник знал меру, и Манилов отвечал все-таки очень мило, но весьма скромно: «Да уж оттого».
Любимой книгой Достоевского был «Дон Кихот», а это энциклопедия юмора – и площадного, и лирического.
Юмор Достоевского нередко касается мрачных сторон жизни, но он не черен. Автор просто считает себя вправе вышучивать всё на свете. Он нисколько не считал, что юмор унижает высокие материи. Он просто видел вторую, потаенную, сторону жизни – и она связана с абсурдом, с парадоксом. А тут без юмора не разберешься. Он стал первым великим абсурдистом русской и мировой литературы (хотя предшественников, если вдуматься, у него было немало).
Словом, смеховую сторону жизни он видел во всем. Это порой раздражало строгих читателей. Льву Толстому при чтении «Братьев Карамазовых» мешали «многословные шуточки» (дневниковая запись 12 октября 1910). В. Набоков считал Достоевского «суетливым комиком».
«В основном юмор Достоевского – это смех сострадания и сочувствия к искаженной человечности, улыбка печальной любви к человечески священному в его нелепой или причудливой форме», – пишет современный исследователь. Добавим склонность к парадоксализму. И умение вышучивать всё на свете, без исключения.