В конце вечера Прокофьеву вручили его портрет, подписанный следующим образом: «Сергей Сергеевич играет на самых нежных нервах Владимира Владимировича».
Владимир Маяковский любил посещать зоопарк и с интересом наблюдать за поведением животных. Однажды поэт вместе с Лилей Брик отправился в московский зоопарк.
Во время осмотра они остановились у вольера, где увидели огромного оленя, на голове которого красовались четыре рога вместо двух.
– Что это за странное животное? – спросила у Маяковского Лиля.
– Трудно сказать, – ответил поэт, – но скорее всего это вдовец, который женился второй раз.
Философский вопрос
Как-то, будучи студентом Лондонского университета, Самуил Маршак хотел уточнить время. Он ещё недостаточно освоил английский, однако попытался сформулировать свой вопрос местному аборигену:
– What is time? (Что такое время?)
– О, это сложный философский вопрос… – услышал он в ответ.
Вместо Маршака
Замечательный поэт-песенник Михаил Матусовский, создатель бессмертных «Подмосковных вечером» и «На безымянной высоте», вспоминал, как однажды в его комнате раздался телефонный звонок.
Женский голос чинно сообщил: «С вами будет говорить Маршак».
Самуил Маршак
Самуила Яковлевича он нередко встречал на общих выступлениях перед читателями, но близко не был знаком. И потому было неожиданно, что Маршак лично звонят ему.
– Снимаю трубку и слышу: «Дорогой мой, хочу попросить вас об одной любезности. Не в службу, а в дружбу. Сегодня у меня назначена встреча с читателями на избирательном участке. Но подводит сердце. Не могли бы вы меня выручить и выступить вместо меня?»
– Я оторопел, – продолжал Михаил Львович. – Заикаясь, ответил, готов хоть сейчас. Но вопрос в другом: согласится ли публика на такую замену?
– Не понимаю, – подал голос Маршак.
– Ну как же. Избиратели, прочитав в пригласительных билетах о встрече с Маршаком, приведут с собой детей. И что я с ними буду делать?
– Это исключено, – категорически заявил Самуил Яковлевич. – В билетах ясно указано: встреча с избирателями, а не с детьми избирателей. Я очень рад, голубчик, что вы быстро откликнулись на мою просьбу.
– В назначенный час я приехал по указанному адресу на избирательный участок. И только приоткрыл парадную дверь, понял, что был прав: подъезд был наполнен детским писком, напоминавшим птичьи базары. Молодые люди пришли на встречу с автором «Мистера Твистера» и «Человека рассеянного». Для меня это была первая встреча с подобной аудиторией.
И вот я появился на сцене. И первое, что услышал, был детский голосок: «Смотри, дядя Маршак приехал». Я тут же, наверное, напрасно отреагировал: «Ребята, я – не Маршак».
Зал оглушительно откликнулся стоном разочарования.
Тут же я поправился: «Но я тоже пишу стихи и сейчас прочту вам их».
Но зал уже не реагировал на мое предложение. Он продолжал неодобрительно шуметь, гудеть, а некоторые сорванцы даже пробовали освистать «лже-Маршака».
И как я ни пытался увлечь ребят своими смешными, как мне казалось, историями, этого сделать не удалось…
Вечером того же дня я позвонил секретарше Самуила Яковлевича, справился о его здоровье. Узнав, что ему лучше, я попросил передать Самуилу Яковлевичу, что в следующий раз охотно выполню любую его просьбу кроме одной, никогда не буду замещать Маршака.
Ставка
Как-то раз в подмосковном писательском санатории одновременно отдыхали Корней Чуковский и Самуил Маршак. Вслед за ними туда приехала и Агния Барто. Жили все они на одном этаже, который убирала молоденькая девушка, приехавшая в Москву из глухой провинции. Однажды уборщица спросила у Барто:
– Вы тоже писательница? И тоже в зоопарке подрабатываете?
После распросов выяснилось, что Маршак рассказал простодушной провинциалке, что у писателей заработок непостоянный, и что когда им приходится туго, они работают в зоопарке и изображают там зверей. Маршак надевает шкуру льва, а Чуковский («тот длинный из 101‑й комнаты») – костюм жирафа.
– А платят им неплохо, – добавила девушка. – За льва – 300 рублей, а за жирафа – 250!
Барто пересказала историю Чуковскому, с которым дружила, и они вместе посмеялись над тем, что шутка нашла доверчивого слушателя. А потом Чуковский внезапно погрустнел и сказал:
– Вот всю жизнь так: ему – 300, мне – 250…
Мастер экспромта
Самуил Маршак обладал тонким чувством юмора. В середине 1930‑х годов проходило празднование тысячелетнего юбилея персидского поэта Фирдоуси, советские газеты много писали о нём, имя было постоянно на слуху. Литературный критик Цецилия Кин и Маршак ехали в Ленинград из Москвы, у них были билеты на обычный поезд, но Самуил Яковлевич хотел попасть на «Стрелу». Маршак разыскал вокзальное начальство, сказал, что он племянник Фирдоуси, а рядом с ним внучка великого поэта – Машенька Фирдоуси. Начальник не сообразил, что юбилей поэта был тысячелетним, и без лишних разговоров поменял билеты его «родственникам».
Когда Маршак уже не мог сам выступать с докладами, их читал Лев Кассиль. Злые языки стали называть Кассиля «громкоговорителем Маршака». Когда Кассиль рассказал об этом, Самуил Яковлевич предложил:
– А ты скажи им, дуракам, что поступаешь как король, которому для тронной речи в парламенте текст всегда пишет премьер-министр.
Педагогу Августе Викторовой Маршак говорил:
– Августа, я очень хочу сочинить про тебя стихотворение. Только для тебя нет рифмы – получается одна «капуста».
В начале войны из Москвы были высланы все граждане немецкого происхождения, но Маршаку удалось совершить невозможное, и, когда он проводил в эвакуацию жену и сына, при нём осталась его секретарь, старенькая рижская немка Розалия Ивановна. Маршак не был бы Маршаком, если бы перестал шутить. И вот каждый вечер, когда объявляли воздушную тревогу, он стучал к ней в дверь и провозглашал:
– Розалия Ивановна! Ваши прилетели!
Портному, который дорого брал за пошив, Маршак написал:
Ах вы разбойник, ах злодей,
Ну как вы поживаете?
Вы раздеваете людей,
Когда их одеваете.
Министру, который заставил долго ждать в приёмной, Маршак посвятил две строки:
У вас, товарищ Большаков,
Не так уж много Маршаков.
Писательнице Раисе Васильевой, с которой однажды допоздна засиделись над рукописью «Фабричные заводские», Маршак сочинил расписку:
Дана расписка
В том, что Раиска,
Родионова дочь,
Провела со мной ночь.
Но чиста её совесть,
Она правила повесть.
Ушла в семь с половиной
Совершенно невинной.
А историку Евгению Викторовичу Тарле к 75‑летию Маршак написал так:
В один присест историк Тарле
Мог написать (как я в альбом)
Огромный том о каждом Карле
И о Людовике любом.
Не нужно Переделкина!
Когда Маршаку предложили дачу в Переделкино, где десятилетием раньше поселился Чуковский, Самуил Яковлевич отказался. Просто он знал, что Корней Иванович завел для переделкинской ребятни ежегодный праздник: костер в лесу, куда приглашал артистов, фокусников и музыкантов, а сам Чуковский читал стихи… «Мне пришлось бы разжигать костры на соседней поляне, а я боюсь открытого огня», – ворчал Маршак. Они конкурировали буквально во всем: у кого больше правительственных наград. Чьи стихи легче запоминают наизусть дети. Кто моложе выглядит. О чьих чудачествах ходит больше анекдотов. Наконец, кто более счастлив в семье. Вернее, менее несчастен.
Из шуток Михаила Александровича Шолохова
Шолохов, подобно Гомеру, всегда писал смешно, даже, когда речь шла о самых трагических, кровавых обстоятельствах. Это, несомненно, знают все его читатели. И многочисленные выступления Шолохова на партийных и писательских съездах всегда сопровождал «смех в зале». На одном из таких форумов он говорил: «К примеру, бывает и так. Написал писатель посредственную книгу – он и не рассчитывал на успех, трезво рассчитывая на свои возможности. Он считал, что следующая книга будет лучше. И вдруг получает вторую премию. Так нет бы по совести сказать: «Братцы, что вы делаете? Не давайте премию, книга моя недостойна ее». Шалите, таких простаков не было еще! Берет писатель премию, а спустя немного времени начинает думать, что не только он сам недооценил себя, но и другие, кто присуждает премии, и что книга его смело могла пойти не на вторую, а на первую премию… Не берусь съезду предлагать что-нибудь определенное по этому поводу. Но ясно одно – что мы обязаны ходатайствовать перед правительством о коренном пересмотре системы присуждения премий работникам искусства и литературы, потому что так дальше продолжаться не может.
Улыбка Михаила Шолохова
При такой системе, если она сохранится, мы сами разучимся отличать золото от меди, а окончательно дезориентированный читатель будет настораживаться, увидев книгу очередного лауреата.
Высокая награда не может даваться легко и даваться походя, иначе она перестанет быть высокой.
Подумайте, что будет через десять – пятнадцать лет с некоторыми талантливыми представителями искусства и литературы, если утвердится существующее положение о премировании. Женщину, которую мы все любим за ее яркий и светлый талант (я говорю об Алле Константиновне Тарасовой), станут водить под руки, так как самостоятельно она ходить не сможет, будучи обремененной непомерной тяжестью медалей, которые она получила и еще получит. Я уже не говорю о т. Симонове. Он смело будет давать на-гора по одной пьесе, одной поэме, по одному роману, не считая таких мелочей, как стихи, очерки и т. д. Стало быть, три медали в год ему обеспечены. Сейчас Симонов ходит по залам съезда бравой п