А потом он не удержался написал смешную, но злую, желчную и немилосердную к друзьям поэму о приезде в Москву Ива Монтана. Там есть, например, такие строки:
Итак, идет Аркадий Райкин,
С седою прядью, как всегда.
За ним, звеня как таратайка,
Шагает Рома. Никогда
Никто еще на белом свете
Не видел туалеты эти.
И это еще сравнительно мягкий эпизод из этой шаловливой поэмы. В самиздате она ходила бойко. Кто-то даже в ответ, в эпиграмме, нарек Полякова «кумиром московских пошляков». Через несколько лет после этого они с Райкиным примирились, но – формально.
Его шутки, да и просто словосочетания вошли в нашу речь – и это произошло так давно, что истоки уже полузабыты. Райкина цитировал Борис Ельцин, когда обещал в случае резкого повышения цен «лечь на рельсы». Это из миниатюры «Рельсы гудят», из спектакля «Светофор-2». К шуткам Райкина несколько раз обращался Владимир Путин. «Товарищ Волк знает, кого кушать», – это из «Современных басен» Марка Азова и Владимира Тихвинского. Им же принадлежат такие – ставшие расхожими – выраженьица, как «Сижу, куру» (да, это изначально «из Райкина»), «рекбус, кроксворд», «Мне государство за что платит? За коликчество. А за какчество государство мне денег не платит».
Одним из главных поставщиков литературного материала к райкинскому столу несколько десятилетий был Александр Хазин. Кстати, по нему прошелся в своем знаменитом докладе 1946 года Андрей Жданов… В этой речи можно было разглядеть и намек на Райкина, исполнявшего хазинские вещицы. Еще долго оставался главным автором главного актера-сатирика. Этому сатирику, главному автору программы «Волшебники живут рядом», принадлежат, возможно, самые саркастические из крылатых райкинских выражений: «Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются», «Наши слабые токи с каждым годом становятся всё сильней и сильней», «Генетика – продажная девка империализма». Ему же принадлежат многократно повторенные в разных контекстах хохмы «у прынцыпе» и «Мурлин Мурло».
Коронная райкинская тема – «Люди и манекены». Процитирую одну песенку:
Приносят к доктору старуху.
С носилок слышен слабый стон,
Но говорит ей доктор сухо:
– Вас не приму, не мой район!
И не понять ей, тёте Кате,
Что средь больничных белых стен
С ней разговаривал в халате
Обыкновенный манекен.
И это еще – когда полисов не было!
Или – с прозрачным намеком:
Был негодяем оклеветан
Один достойный гражданин.
И очень много долгих лет он
Не видел улиц и витрин,
А клеветник гуляет смело,
Не обличаемый никем.
Я б из него такое сделал!
Но я всего лишь манекен…
Это Владимир Лившиц, а музыку написал сам Матвей Блантер. Потом Райкин несколько раз возвращался к этой теме под разными соусами, были новые монологи и куплеты…
А потом началась недолгая, но плодотворная эпоха Михаила Жванецкого. Его парадоксальный, интонационный, одесский юмор отличался от всего, что уже вдоволь испробовал Райкин. К тому же, в 1970‑е артист стремился стать острее, не отставать от популярного народного фольклора – от анекдотов. «В греческом зале», «Запустим дурочку», «Дефисит» (великий двигатель общественных специфических отношений!) – это Жванецкий. «Закрой рот, дура, я уже всё сказал» – это тоже его придумка. И эти номера оставались ударными не один сезон. «Он все чаще пишет грустные, интимные вещи. Некоторые из них просто прекрасны, но камерность его иронии, а иногда степень усложненности его языка и мышления для меня как артиста, а не просто как читателя и слушателя – неприемлема».
Райкину немало дала блистательная пара – Михаил Червинский и Владимир Масс. Настоящие эстрадники. Авторы весёлые, плодовитые, чувствовавшие свое время, своего зрителя. Работать вместе они стали после войны. Большим успехом стала программа «Приходите, побеседуем!», вышедшая в 1946 году. Разнообразное получилось зрелище. От буффонадной сцены «Человек остался один» (герой пригласил на пиршество полезных людей, расставил на столе яства – и вдруг оказалось, что дверь его комнаты заперта, а ключ потерян…) до лирического фельетона «Мои современники», в котором герой переносился на сорок лет вперед. Им же принадлежит недурственная реприза «Чтобы сделать рагу из зайца, нужно, как минимум, иметь кошку». И классификация смеха – «злопыхательский, заушательский, утробный, злобный и от щекотки».
Один из коронных номеров Райкина брежневских времен – «Размышления в постели» или «Специалист». Помните? На сцене или на телеэкране – огромная кровать, по которой лениво ползает герой в полосатой пижаме. Утро. Стоит ли вставать и тащиться на службу? Размышления приводят его к такому выводу: «Ну, пойду я на работу, ведь я таких дров наломаю, такую кашу заварю, три института не расхлебают». Ведь образование у него заушное, то есть – на каждый курс за уши тянули. На работу он готов являться исключительно «пятого и двадцатого». Автор этой замечательной миниатюры – некий товарищ Настроев. Коллективный псевдоним Евеля Бащинского, Бориса Зислина и Александра Кускова – остроумцев с высшим техническим образованием. Интермедия у них получилась вечнозелёная, хоть сейчас – под запрет.
Еще один коллективный автор Райкина выступал под псевдонимом Гинряры. Это Михаил Гиндин, Ким Рыжов и Генрих Рябкин. «Как вспомнишь, так вздрогнешь, а вздрогнешь – мороз по коже» – эта фразочка из спектакля «От двух до пятидесяти» не один год вызывала смех в зале. Как и монолог скептика из программы «На сон грядущий» с многозначительным «А там, у них… Нет, не то».
Немало шуток подбросили Райкину и всему советскому народу соавторы Николай Анитов и Александр Осокин. Напомню лишь некоторые: «Грубо говоря, но мягко выражаясь», «Пить, курить и говорить я начал одновременно», «Эпоха была жуткая, настроение было гнусное и атмосфера мерзопакостная, но рыба в Каме была!»
И не только рыба, но и сатира была.
С годами Райкин все реже обращался к многолюдным сценам и чаще выходил на авансцену с монологами-«проповедями». «От веселых «фортелей» чистой эксцентрики, буффонады – к осмыслению жизни, к высокому комизму», – писал о райкинских программах 1970‑х искусствовед Юрий Дмитриев. Характерный пример – «Спекулянт», один из самых острых номеров 1970‑х с крылатым «Я гуманист, я всё соображаю через ГУМ» и «Могет быть, меня нужно за решетку. Могет быть!» Написал эту миниатюру Вениамин Сквирский. Так продолжалось до самых последних спектаклей, в которых постаревшему Райкину требовалась поддержка коллег. Его последним автором стал ленинградец Семён Альтов – популярный сатирик 1980‑х, когда писатели сами вышли на эстраду и стали частенько участвовать в телевизионных передачах.
Иногда в наше время приходится слышать упреки: мол, издевался Райкин над советским человеком и чуть ли не способствовал распаду страны. Наивно и недальновидно. Вообще-то самыми резкими советскими сатириками были Ленин и Сталин, бичевавшие недостатки едва ли не в каждом выступлении. Сила системы – в том, что она не боялась критики. Да, все проходило через цензуру, нередко – с трудом, но ежедневно на сцене и по радио звучали острые, «непроходные» монологи, уходившие в народ.
Михаил Светлов. «Мы мчались в боях»
И все-таки главным острословом из советских писателей был, а не слыл, Михаил Светлов. Расскажем о нем чуть подробнее.
17 июня 1903 года, в Екатеринославе (потом этот город назывался Днепропетровском) в семействе «очень мелкого буржуа» Арона Шейнкмана родился поэт Михаил Светлов. Жили они небогато, но книги в доме водились. «Он собирал 10 знакомых евреев и создавал «Акционерное общество». Акционерное общество покупало пуд гнилых груш и распродавало его пофунтно. Разница между расходом и приходом шла на мое образование», – вспоминал поэт об отце.
Михаил Светлов
В Гражданскую Михаил Шейнкман был мальчишкой. А уже публиковался, возглавлял комсомольский журнал «Юный пролетарий», воевал, спорил – и здесь можно добавить еще много глаголов. Словом, по собственному выражению, «схватил зубами» время, «дни беспамятства и борьбы». Он – из тех, кто превратил эти сражения в романтическую легенду. Сам облик красноармейцев в буденовках воспринимался восторженно. Всю жизнь Светлов смотрел на них глазами юноши, который попал в гущу войны. Боролся за советскую власть и сражался за умы – винтовкой и пером. Казалось (а во многом так и было), что наступает время именно таких – совсем молодых – людей. Новых людей. Вскоре вышла первая книга поэта – «Рельсы». Он выбрал для себя оптимистический литературный псевдоним – Светлов. Тогда в его стихах явно звучали мотивы сентиментальной «старорежимной» газетной поэзии, но проглядывало и нечто новое, свое:
Тухнет тающих туч седина,
Ночь приходит, убогая странница,
Бесконечной лентой луна
По чугунным рельсам тянется…
Необычное слово «тухнет» и сбой ритма в третьей строке – это начало настоящего Светлова. Остроумного и свойского, искреннего рассказчика.
Стихотворение «Гренада» он написал в 1926 году. Задолго до войны в Испании, когда эти строки многих поднимали на борьбу с фашизмом… Тогда в балладе виделась просто мечта о Мировой революции, которая не угасала в уставшей от Гражданской войны стране, пребывавшей в угаре НЭПа. Между прочим, это испанское слово Светлову подсказали именно «презренные непачи»: так называлась небольшая гостиница возле кинотеатра «АРС» на Тверской, которая еще не стала улицей Горького. От таких стихов не ждут точности, там главное – энергия, песенная стихия. Но есть в «Гренаде» строки, которые вспоминаются на многих исторических перекрестках. Чего стоит – «Отряд не заметил потери бойца». И ведь он хорошо знал, о чем писал, сам скакал в таких отрядах. В этом стихотворении много сказочного, таинственного. Что за Гренада? Что за сражения? Бои мировой революции? Вероятно. Но почему – в прошедшем времени? И зачин – как из современной былины: