Мы ехали шагом,
Мы мчались в боях
И «Яблочко»-песню
Держали в зубах.
29 августа 1926 года стихи опубликовали в «Комсомольской правде» – и дело пошло. Это было Событие. Удивительно: при жизни Маяковского, через год после смерти Есенина, «Гренада» стала главным стихотворным позывным первого советского поколения. Кто бы еще написал так заразительно, с таким романтическим зарядом? Понадобился мудрый и наивный, юношеский дар Светлова. Эти стихи стали гимном антифашистского движения. Их декламировали и пели в концлагерях, во время всех восстаний. В 1930‑е песню на эти стихи написал Константин Листов, ее исполнил Леонид Утесов со своим джазом. Потом композиторы не раз перекладывали «Гренаду» на музыку. Но самым известным оказался вариант профессора МИСиСа и маэстро авторской песни Виктора Берковского, который прозвучал в 1958 году, еще при жизни Светлова. На эту мелодию «Гренаду» снова запела вся страна – и до сих пор поет. О «Гренаде» можно сказать беспредельно банально – вечно юная. Но мне, признаться, ближе вариант Утесова. Быть может, потому, что там нет сомнений: Утесов хорошо знал Светлова, знал, что такое «Трава молодая – степной малахит». Но – что уж тут спорить…
А в 1926‑м Маяковский даже читал «Гренаду» наизусть на своих вечерах. И говорил молодому поэту: «Светлов! Что бы я ни написал, всё равно все возвращаются к моему «Облаку в штанах». Боюсь, что с вами и с вашей «Гренадой» произойдёт то же самое». Отчасти он оказался прав, хотя Светлов написал еще несколько всенародно известных стихотворений и песен. Достаточно вспомнить «Каховку», «Маленького барабанщика» или «Итальянца». «Я не знаю, где граница между пламенем и дымом, я не знаю, где граница меж подругой и любимой», – это тоже очень многие знали наизусть.
А как изящно выстроена композиция «Большой дороги»! Она начинается как картинка из далекого денисдавыдовского прошлого:
Спокоен рассвет
Довоенного мира,
В тревоге заснул
Городок благочинный,
Мечтая бойцам
Предоставить квартиры
И женщин им дать
Соответственно чину,
Чтоб трясся казак
От любви и от спирта,
Чтоб старый полковник
Не выглядел хмуро…
Уезды дрожат
От солдатского флирта
Тяжелой походкой
Военных амуров.
И вдруг, как в кино, мы переносимся во времена Светлова, на его военную дорогу:
К застенчивым девушкам,
В полночь счастливым,
Всю ночь приближались
Кошмаром косматым
Гнедой жеребец
Под высоким начдивом,
Роскошная лошадь
Под стройным комбатом.
Это его интересовало, задевало – сходства и различия между походами разных веков. И получилось стихотворение с неожиданной развязкой.
Его десятилетиями называли комсомольским поэтом. Это, как выяснилось, давало Светлову индульгенцию, он мог держаться более-менее вольно, хотя несколько его друзей пострадали за «троцкизм» (и не только за мнимый), а светловская пьеса о коллективизации не понравилась Сталину, да и доносы о его крамольных разговорах поступали на Лубянку нередко. Но выручал «мой задумчивый, мой светлый комсомол». И все-таки трудно было скрыть обиду: вечно существовать на отведенной ему полочке не хотелось. Светлов подчас посмеивался над своей «комсомолией», а в душе, судя по всему, нередко раздражался. Да, они ворвались в поэзию плеядой. и у Светлова было немало общего, например, с Иосифом Уткиным. И все-таки у него с юности был свой голос, ни на кого не похожий. А получилось, что постарел, а всё – комсомолец. Хотя стихи о молодых героях Гражданской войны ему удавались: получалась грациозная героика. Всегда – с довеском веселого жизнелюбия, от которого мы еще сильнее сопереживаем павшим героям. Помните?
Ночь стоит у взорванного моста,
Конница запуталась во мгле…
Парень, презирающий удобства,
Умирает на сырой земле.
Теплая полтавская погода
Стынет на запекшихся губах,
Звезды девятнадцатого года
Потухают в молодых глазах…
В годы Великой Отечественной он снова не остался в стороне от сражений. Вместе с политотделом танкового корпуса дошел до Берлина. Дважды его награждали орденом Красной Звезды, которым военкоров удостаивали не за стихи или репортажи, а за настоящую боевую доблесть. Как-никак, для него это была не первая война.
Стих Светлова демонстративно прост и ясен. Иногда прямолинеен. На первый взгляд, он не допускает двойного толкования, ведет наступление на читателя с открытым забралом. Но он знал секрет слова. Одного слова, которое превращает рифмованные строки в поэзию. Вспомним самое известное стихотворение Светлова военных лет – написанное, быть может, торопливо, поскольку автор понимал, что такие стихи необходимы и армии, и тылу. И все-таки получилось не только эмоционально, но и художественно:
Никогда ты здесь не жил и не был!..
Но разбросано в снежных полях
Итальянское синее небо,
Застекленное в мертвых глазах…
Думаю, вы угадали это слово – «застекленное». И таких точных (и часто – неожиданных) попаданий у Светлова немало. А потом начался ранний и долгий закат. Светлов стал легендой кафе «Националь», королем застольного юмора. Вокруг него повсюду собирались компании друзей, знакомых и полузнакомых. На одном из юбилеев поэта зачитали послания Вениамина Каверина: «Я завидую не только таланту Светлова, но и его удивительной скромности. Он, как никто, умеет довольствоваться необходимым».
Светлов тут же ответил: «Мне не надо ничего необходимого, но я не могу без лишнего».
Для всех было честью посидеть за одним столиком со Светловым или хотя бы постоять поблизости. Его шутки переписывали, пересказывали, а заодно и приписывали Светлову всё остроумное и едкое, что появлялось в Советском Союзе. Поэт не без азарта сотрудничал с карикатуристом Михаилом Игиным. Словом, стал нашенским Ходжой Насреддином. И совсем не случайно едва ли не в самой знаменитой нашей кинокомедии – «Бриллиантовая рука» – герои путешествуют на морском лайнере «Михаил Светлов» (хотя, кажется, такого тогда не существовало). Светлов стал мастером афоризма. Это есть и в его поздних стихах. Быть может, они избыточно риторичны, хотя длиннот он не допускал и с посредственными строками расставался безжалостно. Светлов выстраивал этику и эстетику нового мира. Вот в наше время это никому не удается. Все попытки объединить людей на образном уровне выглядят то фальшиво, то дешево. Не по-настоящему.
В послевоенные годы Светлов говорил от имени постаревшего революционного поколения. Патетически, хотя и не без иронии:
Мы с рожденья непобедимы,
Мы – советские старики!
Эти стихи он читает в Политехническом в кинофильме «Застава Ильича» и, конечно, не теряется среди молодых. Он рано растерял здоровье, лет в пятьдесят превратился в «еле живого классика», но как очаровательно бодрился:
Мы преодолеем все просторы,
Недоступного на свете нет.
Предо мной бессильны светофоры,
Я всегда иду на красный свет.
Он считал, что молодежь шестидесятых чем-то напоминает его революционное поколение, видел, что снова наступает его время. И он вспоминал собственную «Гренаду»:
Пусть погиб мой герой.
Только песня доныне жива.
Пусть напев в ней другой
И другие, конечно, слова.
Настоящим стариком Светлов не стал, ушел осенью 1964 года. Рак легкого оборвал ворох неоконченных стихотворений, пьес, замыслов. О своих похоронах он еще в молодые годы писал весело:
Прохожий застынет
И спросит тепло:
– Кто это умер, приятель? —
Герои ответят:
– Умер Светлов!
Он был настоящий писатель!
Он был истинно советским, хотя и совершенно не официозным, поэтом. В его строках часто просматривается отблеск красного знамени. И это, по его же словам, «великая честь». Он – не из президиумов, а из гущи демонстраций, которые в то время действительно были народными, как и песни на стихи Светлова. Кроме боевых орденов, у него практически не было наград. Да и то правда – разве Ходжу Насреддина, остряка и нарушителя спокойствия, награждали? Даже Ленинскую премию и премию Ленинского комсомола Светлову присудили посмертно, когда он уже не мог ничего отчебучить. Зато читали, пели и любили прижизненно, а что может быть важнее?
Разрушая страну, которую он завоевал в сражениях с белыми, Светлова хотели вычеркнуть из поэзии. Оказалось, это невозможно. Есть ноты, которые мог взять только он. Без светловского мужества, как и без его улыбки нам – никуда.
Шутки Михаила Светлова
Дело было на одесском пляже. Приятель поэта Михаила Светлова, войдя в воду, крикнул:
– Миша! Иди купаться! Вода – 26 градусов!
– Эх, ещё бы 14… – ответил Светлов, – тогда её можно было бы пить. ⠀
Светлов в Доме писателей стоит возле буфета и пьёт коньяк. Приятель ему говорит:
– Миша, хватит пить, это вредно для здоровья!
– Почему ты так решил? Коньяк сосуды расширяет…
– Да, но не забывай, что они потом сужаются.
– А я им не даю! ⠀
Однажды в ресторане Всесоюзного театрального общества появился новый официант, ранее работавший в «Метрополе». Этот новенький, привыкший к огромным чаевым, не знал, что в ресторане ВТО главное не деньги, а неповторимая атмосфера большой актёрской семьи. Он не знал и того, ч