Добрались до индейки. Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет – только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядушком лежат, а самая-то та птица под ними припрятана, и нерезаная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней. Припомнился Пушкин покойный: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла… А тут вижу – царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает… И что же? Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил – ведь жалованная. Хочу брать, а птица так неразрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь – меня не проведешь: вот так нарежь и сюда принеси, говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и заполучил. А все кругом смотрят – завидуют.
А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели!
А сладкое! Стыдно сказать… Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят, – надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, – смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает.
Вернулся я домой голодный-преголодный… Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено… Пришлось в ресторацию ехать. А теперь, когда там обедать приходится, – ждет меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе и не обедал…»
– Ох, боюсь я, боюсь; – прервал его дедушка, – что и сегодня ждет не дождется вас ужин дома…
Крылов божился? что сыт до отвала, что Александра Егоровна его по горло накормила, а Федосеич совсем в полон взял.
– Ну, по совести, – не отставал дедушка, – неужели вы, Иван Андреевич, так натощак и спать ляжете?
– По совести, натощак не лягу. Ужинать не буду, но тарелочку кислой капусты и квасу кувшинчик на сон грядущий приму, чтобы в горле не пересохло.
Однажды на набережной Фонтанки, по которой он (Крылов) обыкновенно ходил в дом Оленина, его нагнали три студента, из коих один, вероятно не зная Крылова, почти поравнявшись с ним, громко сказал товарищу:
– Смотри, туча идет.
– И лягушки заквакали, – спокойно отвечал баснописец в тот же тон студенту.
Императрица всегда желала познакомиться с Иваном Андреевичем (Крыловым), и Жуковский повел его в полной форме библиотекаря имп(ераторской) библиотеки в белых штанах и шелковых чулках. Они вошли в приемную. Дежурный камердинер уже доложил об них, как вдруг Крылов с ужасом сказал, что он пустил в штаны. Белые шелковые чулки окрасились желтыми ручьями. Жуковский повел его на черный дворик для окончания несвоевременной экспедиции.
Гоголь обедал у меня с Крыловым, Вяземским, Плетневым и Тютчевым. Для Крылова всегда готовились борщ с уткой, салат, подливка с пшенной кашей или щи и кулебяка, жареный поросенок или под хреном. Разговор был оживленный, раз говорили о щедрости к нищим. Крылов утверждал, что подаяние вовсе не есть знак сострадания, а просто дело эгоизма. Жуковский противоречил. «Нет, брат, ты что ни говори, а я остаюсь на своем. Помню, как я раз так из лености не мог ничего есть в Английском клубе, даже поросенка под хреном».
Знакомые Крылова, желая удивить его гастрономический вкус, наказывали своим поварам готовить необычные кушанья, к числу которых в то время относились итальянские макароны.
Как-то отведать их баснописца пригласил граф Пушкин, и Крылов согласился, но перепутав час встречи, опоздал к началу застолья. Явившись к моменту, когда гости за столом угощались уже третьим блюдом, которым, кстати, и были макароны, он был встречен восторженными криками, о том, что ему как опоздавшему, а значит провинившемуся, положена штрафная порция.
Не моргнув глазом запыхавшийся литератор проглотил поданные в глубокой тарелке макароны, а затем начал навёрстывать упущенное в обеде, который по обычаю начинался с супа. Дойдя до третьего, коим оказались опять-таки макароны Крылов снова съел их, приговаривая: «Да что мне сделается! Я хоть теперь же ещё готов провиниться».
Традиционным для Крылова был обед раз в неделю в семье хлебосольного главы медицинского департамента Тургенева, чья повариха исключительно для почётного визитёра готовила всё в четырехкратном размере.
Не любивший разговаривать во время сладостного приёма пищи, писатель с вожделением уплетал жирные и сытные яства, среди которых значились гигантские порции ухи с расстегаями, пироги с разными начинками, наваристая гурьевская каша, огромные телячьи отбивные, сочная жареная индейка и всякая мелочь из солёных огурцов и мочёных фруктов и ягод.
Не любивший менять привычек и вообще что-либо преобразовывать в своей жизни, Иван Андреевич на протяжении 35 лет был завсегдатаем Английского клуба, где за ним числилось постоянное место.
Удобно расположившись, он приступал к грандиозной трапезе, а, закончив, вставал, перекрещивался и с довольным голосом констатировал: «Много ли надо человеку?». Затем, имевший обыкновение вздремнуть после сытного обеда Крылов, прислонял голову к стене и засыпал.
Этот ритуал повторялся изо дня в день, из года в год и за это время на стене Английского клуба появилось потёртое пятно, на фоне которого после смерти писателя планировали установить его бюст, но по каким-то причинам не поставили.
Самое большое разочарование в жизни, по словам самого Крылова, он испытал от празднования своего 70‑летнего юбилея. Из-за того, что ему постоянно приходилось выслушивать поздравления, кланяться и принимать подарки от многочисленных гостей, он так и не смог полноценно поесть и оценить качество гастрономии.
Раздосадованный этим фактом он целых три года не мог забыть горестного события, сетуя на распорядителей торжества, которые, по его мнению, заметив, что он мало поел, должны были догадаться прислать ему не откушенные блюда на дом.
Не удивительно ли, что ходили слухи, что и умер Иван Андреевич от обжорства, от заворота кишок? Но это неправда: скончался великий баснописец от «банального» воспаления легких.
Василий Андреевич Жуковский
Ежедневно с утра на лестнице, ведущей к квартире В. А. Жуковского, толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказывать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Сумма раздаваемых пособий доходила в иной год до 18.000 ассигн. и составляла более половины его доходов. Он говорил:
– Я во дворце всем надоел своими просьбами, – и это понимаю, потому что и без меня много раздают великие князья, великие княгини и, в особенности, императрица. (Одного князя Александра Николаевича Голицына я не боюсь просить: этот даже радуется, когда придешь его просить; зато я в Царском Селе и таскаюсь к нему каждое утро.
Александр Сергеевич Грибоедов
Однажды Александр Сергеевич ушел в гости на целый день. Грибов, по уходе его, запер квартиру на ключ и сам тоже куда-то отправился. Часу во втором ночи Грибоедов воротился домой, звонит, стучит, но ответа нет. Помучившись напрасно с четверть часа, он отправился ночевать своему приятелю, жившему недалеко от него
На другой день Грибоедов приходит домой. Грибов встречает его, как ни в чем не бывало.
– Сашка! Куда ты вчера уходил? – спрашивает Александр Сергеевич.
– В гости ходил, – отвечает Сашка.
– Но я во втором часу воротился, и тебя здесь и было.
– А почем же я знал, что вы так рано вернетесь? – возражает он обидчивым тоном.
– А ты в котором часу пришел домой?
– Ровно в три часа.
– Да, – сказал Грибоедов, – ты прав, ты точно, таком случае, не мог мне отворить дверей.
Несколько дней спустя Грибоедов сидел вечером своем кабинете и что-то писал. Александр пришел к нему спрашивает его:
– А что, Александр Сергеевич, вы не уйдете сегодня со двора?
– А тебе зачем?
– Да мне бы нужно сходить часа на два или на три в гости.
– Да ступай, я останусь дома.
Грибов расфрантился, надел новый фрак и отправился. Грибоедов оделся, запер квартиру, взял ключ с собою и опять отправился ночевать. Время было летнее; Грибов воротился часу в первом; звонит, стучит, двери не отворяются. Уйти ночевать куда-нибудь нельзя, неравно барин воротится ночью. Нечего было делать, ложится он на полу около самых дверей и засыпает богатырским сном. Рано поутру Грибоедов воротился домой и видит, что его тезка, как верный пес, растянулся у дверей своего господина. Он разбудил его и, потирая руки, самодовольно говорит ему:
– А? Что?.. франт, собака, каково я тебя прошколил?.. Славно отомстил тебе! Вот, если б у меня не было поблизости знакомого, и мне бы пришлось на прошлой неделе так же ночевать по твоей милости.
– Куда как остроумно придумали!.. Есть чем хвастать, – сказал, потягиваясь, встрепанный Грибов.
В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с композитором Алябьевым, и оба они очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из всего этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду, а потому полиция сочла их виновниками происшествия.
Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицеймейстер Ровинский в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор:
– Как ваша фамилия? – спросил Ровинский у Грибоедова.