[15]. Я не осмеливаюсь рассказать об этом дома и нахожусь с объяснением: Нина дала поносить. Вещи сильно помогают — к моему удивлению, ведь я остаюсь сама собой, с ватными вкладками или без. Мир хочет быть обманутым, удовлетворенно замечает Нина — ей искренне хочется, чтобы я пользовалась таким же успехом, как и она. В один из вечеров меня приглашает красивый и серьезный молодой человек. Он плохо одет; рассказывает, что послезавтра уезжает на гражданскую войну в Испанию. В танце он прижимается щекой к моему лицу, и хотя она меня немного царапает, я воспринимаю это как проявление нежности. Я приникаю к нему поближе, и тепло его рук впитывается в кожу моей спины. Я ощущаю легкую слабость в коленях и чувствую что-то, чего раньше никогда не испытывала от прикосновений другого человека. Может быть, и он испытывает то же самое, потому что в перерыве продолжает держать руки на моей талии, дожидаясь, пока музыка не начинает играть снова. Его зовут Курт, и он спрашивает разрешения проводить меня домой. Ты станешь, говорит он, последней девушкой до отъезда. Курт уже три года не работает и предпочитает пожертвовать жизнью ради большого дела, чем просто сгнить в Дании. Он живет на социальное пособие. Раньше работал шофером на одного владельца такси и не умеет ничего, кроме как водить автомобиль. Он подсаживается к нам за столик, и Нина улыбается, довольная: наконец-то у меня появился парень, за которого можно уцепиться. Хотя мы и обещали друг другу держаться подальше от безработных, других найти трудно. В десять Курт идет меня провожать. Ярко светит луна, и я немного взволнована. Рядом со мной по улицам идет мужчина, которому скоро предстоит умереть смертью героя. В моих глазах это отличает его от всех остальных. У него темно-синие глаза миндалевидной формы, черные волосы и алые, как у маленького ребенка, губы. У подъезда дома юноша берет мою голову в ладони и нежно целует. Он спрашивает, живу ли одна, и я отрицаю. Он снимает комнату у мерзкой хозяйки — приводить девушек домой она не позволяет. Пока мы нежимся в объятиях, мама открывает окно и кричит: Тове, поднимайся! В испуге мы отскакиваем друг от друга, и Курт интересуется: это твоя мать? Я не отрицаю, и нам пора расставаться. Курту нужно идти на улицу Троммесален, чтобы получить еду из лавки смёрребрёдов[16] — и хотя ее выдают в полночь, очередь придется занять за несколько часов. Он удаляется по почти пустынным улицам — и я смотрю ему вслед. Без пальто — руки он прячет в карманы пиджака. Он скоро умрет, и я больше никогда его не увижу. Дома я закатываю сцену из-за маминого вмешательства, но она отвечает, что я могу приглашать молодых людей подняться к нам, чтобы она убедилась, что в них нет ничего предосудительного. Она не желает, чтобы я связывалась с теми, кто не выдерживает испытания светом. Между прочим, ей стоит беспокоиться о другом: скоро тетя Розалия вернется из больницы, куда ее уже клали несколько раз. К нам домой она придет умирать. Так маме сказали врачи. Они больше ничего не могут сделать, и в больнице нет места для людей, которым уже нельзя помочь. Тетю Розалию положат рядом с мамой — в постель отца. Он же будет спать на диване в столовой. Это, объясняет мама, было бы невозможным в старой квартире — словно внутренний голос подсказал ей уговорить отца переехать. Однажды вечером, когда я возвращаюсь домой без кавалера, в подъезде навстречу попадается отец. Он выходит, а я вхожу. Вид у него взбешенный и озлобленный. Там Эдвин, произносит он. Он женился, не сказав никому. У него есть жена и квартира, и, возможно, они даже ждут ребенка. Ха, и ради него мы стольким пожертвовали. Прощай. Прежде чем отпереть дверь — теперь у меня есть ключ, — я напускаю на себя удивленный вид. Ох, произношу я, ты здесь? Они сидят в моей комнате, потому что Эдвин теперь — всего лишь гость, а таких приглашают в гостиную. Мама рыдает, у брата неловкий вид. Может быть, он сожалеет о своем упрямстве, которое и мне кажется излишним. Я хотел сделать сюрприз, объясняет он робко, и избавить вас от лишних расходов на свадьбу. Это только усугубляет положение. Мама оскорбленно спрашивает, неужели он считает, что они не могут себе позволить небольшой свадебный подарок. И разве они для него недостаточно хороши? Тогда Эдвин показывает фотокарточки своей жены. Ее зовут Грете, и у нее круглое лицо с ямочками. Мама внимательно изучает ее, нахмурив лоб. А готовить твоя жена умеет? — интересуется она, прекратив плакать. Эдвин не знает. Не похоже на это, отвечает она. Но и мама была не ахти какой поварихой — все ее блюда по консистенции напоминают цемент, потому что она слишком глубоко роет в мешке с мукой. За кофе и булочками она расспрашивает, сколько Эдвин платит за аренду и собирается ли его жена работать до рождения ребенка. Не собирается, и мама удивляется, как та будет убивать время. Совершенно ясно: у нее уже сложилось неблагоприятное мнение о Грете, и даже личное знакомство не поможет. Часы в столовой бьют одиннадцать, и Эдвин начинает собираться. Мы придем в воскресенье, произносит он удрученно. После его ухода маме очень хочется поболтать, а мне — побыть одной. Хочу побыть в одиночестве и подумать о Курте, хочу записать строки, которые посетили меня, пока я смотрела, как он уходит, ни одного-единственного раза не обернувшись. На углу Вестенд и Маттеусгаде находится пивная, где до двух ночи гремит оркестр под названием «Бинг и Банг». Из-за этого нам приходится почти кричать друг другу, в старой квартире было намного тише. Мама спрашивает, что это за молодой человек, с которым я целовалась. Я с ним танцевала, отвечаю я, больше мне ничего не известно. Она добавляет, что нужно добиваться свидания, прежде чем молодые люди успевают уйти. Она испытывает мучительный страх, что я никогда не выйду замуж, и готова оказать королевский прием любому, кто проявляет ко мне хоть какой-то интерес. Ты слишком привередлива, категорично заявляет она, в твоем случае это непозволительно. Наконец-то она уходит, и я сажусь за стол с изогнутыми ножками, достаю бумагу и карандаш. Я думаю о красивом молодом человеке, которому предстоит умереть в Испании, и пишу хорошее стихотворение. Оно называется «Моему мертвому ребенку» и никакого отношения к Курту не имеет. Но, не повстречав его, я бы не сочинила этого стиха. Закончив писать, я больше не печалюсь, что никогда не увижу Курта вновь. Я чувствую радость, облегчение и всё же грусть. Так жаль, что я не могу показать стихотворение ни одной живой душе и нужно ждать встречи с кем-нибудь похожим на херре Крога. Я дала почитать стихи Нине, и та считает, что они хороши. Отцу я показала только одно стихотворение, написанное на чердаке с металлическими коробками. Он утверждает, что это любительская поэзия — неплохое занятие, вроде его разгадывания кроссвордов. Подобные упражнения тренируют мозг, добавляет отец. Мне и самой себе не объяснить, почему так хочется опубликовать стихи, почему так хочется, чтобы люди, разбирающиеся в поэзии, могли им порадоваться. Просто я этого хочу. Это то, к чему я иду потайными и хитрыми путями. То, что каждый день дает мне сил вставать и идти в офис типографии, чтобы отсидеть восемь часов под недремлющим оком фрекен Лёнгрен. То, ради чего я перееду из дома в день своего восемнадцатилетия. «Бинг и Банг» бушует среди ночи, пьяные врываются в наш двор с черного хода пивной. Орут, стучат и дерутся, и лишь под утро во дворе и на улице наступает тишина.
12
Слухи о моем поэтическом даровании добрались до типографии, и теперь заказы приходят почти каждый день. Карл Йенсен принимает их и приносит фрекен Лёнгрен, которая до сих пор остается моим единственным прямым посредником. Я сочиняю песни для любых знаменательных дат, и, когда прихожу раздать конверты с зарплатой, рабочие застенчиво меня благодарят, я так же застенчиво отвечаю, что благодарить меня не за что. Я сочиняю песни и стенографирую братьям важные сообщения или некрологи о тех, кто из них умер. Их печатают в издании Ордена святого Георгия. Всё это не имеет почти ничего общего с работой в офисе, но в нее фрекен Лёнгрен не собирается меня посвящать, и во время ее отпуска всё оказалось на грани провала: я совсем ни в чем не разбираюсь. Когда мне исполнится восемнадцать, я начну искать настоящее рабочее место в офисе и ученицей больше не буду. Так я смогу больше зарабатывать. Когда мне исполнится восемнадцать, мир перевернется, и у нас с Ниной в распоряжении будут целые ночи. И тогда мне придется распрощаться со своим целомудрием — Нина просто одержима этим. Ей было всего пятнадцать, когда лесничий овладел ею. Отправляясь вечером гулять, она снимает обручальное кольцо. Она спит только с парнями, у которых есть работа, и я никогда не рассказывала ей о Курте. Я оставлю этот опыт для одной себя. Если бы я снимала комнату, то позвала бы его туда. Не уверена, пригласила бы я кого-нибудь другого, кто провожал и целовал меня в подъезде. Однажды в ответ на очередную придирку Нины к моей возмутительной девственности я заявляю, что сначала хочу обручальное кольцо. Я раньше об этом не задумывалась, но от этого решения мне становится легче. На самом же деле пока что мне повстречался лишь один-единственный человек, по-настоящему заинтересованный в моем целомудрии, и от этого немного неловко, ведь Нина уверяет, что все только и ищут девственниц. Теперь, когда тетя Розалия лежит больная у нас дома, маму меньше заботят мои дела. Дни напролет она сидит у кровати тети, разговаривает и смеется, вечером рано ложится и продолжает разговаривать лежа, пока одна из них не засыпает. В ее мире совсем не осталось места для отца, и, кажется, мама чувствовала бы себя совершенно счастливой — вот если бы еще тетя не была при смерти. Лицо у больной пожелтело, кожа так обтягивает кости, что выдается череп. Кожа так натянута, что рот не закрывается. Если к моему возвращению она еще не спит, то зовет меня, и я немного сижу рядом. Я стараюсь задерживать дыхание, потому что возле ее кровати стоит отвратительный запах — надеюсь, сама тетя его не замечает. Когда у нее случаются приступы сильной боли, мама спускается в пивную позвонить медсестре, которая приходит и делает укол с морфином. От него сознание у тети мутнеет, и она часто путает нас с мамой. Я скоро умру, Альфрида, обращается она ко мне как-то вечером. Я это хорошо знаю. Вам не нужно это скрывать от меня. Нет, отрицаю я грустно, ты всего лишь болеешь. Врач считает, что ты скоро поправишься. С Карлом было так же, отвечает она. Врач просил ничего не рассказывать больному. Я молча прячу ее тощие руки под одеяло, выключаю свет и иду к себе, куда из-за кретоновой занавески доносится отцовский храп. Мне бы хотелось откровенно поговорить с тетей — уверена, это бы ее обрадовало, но не осмеливаюсь из-за мамы, которая разыгрывает грустную комедию, пока тетя разыгрывает свою — будто ей ничего не известно. Думаю, я хотела бы знать правду, когда буду умирать. Думаю и о том, что если сейчас мне понравится парень, то пригласить его к нам я не смогу, хотя меня постоянно просит об этом мама: от тети смердит по всему дому. Мы все вместе ездили в Сюдхавнен навестить моего брата и его жену. Они живут в двухкомнатной квартире с небольшим количеством мебели, которую они взяли в кредит — узнав о нем, отец принимает угрюмый вид. Грете, небольшая, пухленькая и улыбчивая, всё время сидела на коленях у Эдвина, пока мама смотрела на нее, словно на вампира, который вот-вот высосет из него все силы. Мама почти не разговаривала с ней, и беседа не клеилась, поскольку мама тщательно избегала любого обращения к Грете. Я так устала от моей семьи — она преграждает мой путь всякий раз, когда я ищу свободы. Может быть, я не могу освободиться от семьи, пока не выйду замуж и не создам свою собственную. Однажды вечером мы сидим в «Лодберге» над своей газировкой, и один парень приглашает Нину потанцевать, а я как обычно остаюсь, и с материнской улыбкой наблюдаю, как развлекается молодежь. Вдруг передо мной склоняется молодой человек, и мы вместе танцуем на переполненном танцполе. Он напевает мне на ухо в такт му