дине я притворяюсь, что часто остаюсь с Акселем, и, может быть, он говорит Эгону то же самое. Днем Аксель разъезжает с моей мамой, она остается ждать его в фургоне, пока тот поднимается к клиентам. Он работает на мебельную фирму и рассказывает, что среди клиентов много шлюх. Моя подозрительная мама считает, что он очень много времени проводит наверху; в ответ он объясняет, что из них особенно сложно выбить деньги. Мама утверждает, что на него не стоит рассчитывать, но на самом деле мне всё равно, спит ли он с проститутками. Я считаю, что это не касается ни меня, ни моей мамы. Хуже, что я замечаю некую прохладу в отношении его родителей ко мне, когда бываю у них. Не понимаю, что я им сделала. Иногда ловлю на себе строгий взгляд его матери, когда она думает, что я этого не вижу. Она совсем небольшая и всегда одета в черное, как и моя бабушка. Глаза у нее умные, карие глаза, а волосы сплошь седые. Без фартука я не видела ее ни разу. Аксель обещал, спрашивает она как-то вечером, оплатить тебе дантиста? Да, отвечаю я, неприятно взволнованная. Он мало зарабатывает, предупреждает мать. Боюсь, тебе придется платить самой. Я чего-то не до конца понимаю. Однажды меня приглашают к ним на ужин, и я прихожу немного раньше Акселя. У его родителей очень серьезный вид. Мать произносит: Аксель не для тебя. Он никогда не сможет содержать жену, и ты слишком хорошая для него. Позволь мне, просит отец, останавливая ее жестом. Дело в том, что нам приходилось много раз платить фирме, когда случалась недостача. Я имею в виду, когда Аксель присваивал себе чужие деньги. В финансовых вопросах он еще дитя. Мы думали, что помолвка с порядочной девушкой как-то поможет, но этого не произошло. Он наш единственный сын и самое большое горе. Он бросил одиннадцать мест обучения, и у него на уме только машины и граммофонные пластинки. Он хороший парень, защищает Акселя мать и вытирает глаза, но легкомысленный и безответственный. Мне он очень нравится, отвечаю я. В содержании я вовсе не нуждаюсь. Я могу жить за счет своих стихов. Последнее вырывается из меня случайно, и я с ужасом смотрю на его родителей. Они не выглядят особо удивленными. Я была уверена, говорит его мать, что ты необычная девушка. По тебе заметно. Вдруг подъезжает Аксель и тормозит, скрежеща по гравию. Он часто добирается до дома на фургоне компании. Звонит в дверь, и мать роняет: теперь не говори, что тебя не предупреждали. Я раздумываю над этим несколько дней и очень рада, что по мне заметно, что я необычная. Еще недавно меня бы это расстроило. Я много думаю о своем женихе и прихожу к решению, что он не годится в спутники жизни для девушки, желающей попасть в высшие круги. Но заставить себя разорвать помолвку я не могу. Мне жаль Акселя, который всегда галантен, обходителен и уважителен со мной. Мою маму тоже начинает удивлять, что у Акселя всегда водятся деньги и зачем он так долго задерживается наверху у проституток. Она перестает его сопровождать и советует мне задуматься и поискать кого-нибудь другого вроде Эрлинга, который хотел стать школьным учителем и которого я отвергла, будто за моей дверью выстроилась целая очередь из молодых людей. У Нины серьезный кризис: она подумывает бросить Космача и выйти замуж за Эгона. В ответ на историю об Акселе она советует разорвать с ним отношения сразу, как только дантист закончит работу. Пломб почти не видно, и Нина считает: когда они будут готовы, я заполучу любого, кого только пожелаю. Мои формы наконец-то немного округлились, отмечает она, а мужчины обращают на это внимание. Но мне так хорошо рядом с Акселем, потому что на самом деле он очень мне симпатичен. В его компании хорошо и спокойно. Я перестаю ходить к его родителям, а он — к моим. Моя мама держится с ним прохладно, а отец задает вопросы, только доказывающие невежество Акселя. Что ты думаешь об Олимпиаде? — спрашивает отец. Не скандал ли это? Он имеет в виду Олимпиаду в Берлине, где выступают наши пловчихи, но Акселю ничего об этом не известно. Он лишь чуть-чуть знает о Гитлере и ситуации в мире и не читал «Последнего гражданина» Эрнста Глезера. Я читала — поэтому много знаю о преследовании евреев и концентрационных лагерях, и от этого всего мне становится страшно. С Акселем так приятно, потому что он не знает совершенно ничего о вещах, которые вселяют страх в человека в наше время. Это не значит, что он дурак, но перекрестные допросы отца нацелены только на то, чтобы доказать обратное. Аксель замечает это и прекращает приходить. Теперь во время наших свиданий нам некуда податься, кроме ресторанов и улиц. Однажды он встречает меня после работы, и мы молча плетемся по улице Х. К. Эрстедсвай. Ясно, что он хочет мне что-то сказать. Наконец решается. Я думал о том, говорит он, что нам стоит разорвать помолвку. Я никогда не был по-настоящему влюблен в тебя. И я, признаюсь в ответ, я тоже никогда не была влюблена в тебя. Не была, повторяет он, это я хорошо знаю. Смущенный, он переходит на быстрый шаг, и, чтобы идти рядом, мне приходится бежать рысцой. Скоро мне исполнится восемнадцать лет, произношу я, хотя и не знаю, какое это имеет отношение к делу. Да, отвечает он, и ты станешь совершеннолетней. Мы идем немного, не произнося ни слова. Моя мама считает, объясняет он, что ты слишком хороша для меня. Тебе надо выйти замуж за кого-то, у кого много денег и кто читает книги и всё такое прочее. Да, отвечаю, я тоже так считаю. В подъезде дома он, как обычно, нежно целует меня и снимает кольцо со своего пальца. Кладет его в карман, и мое попадает туда же. Может быть, говорит он, мы еще увидимся. Его короткие жесткие ресницы в последний раз царапают мне щеки. И он уходит по улице Вестенд — ноги ножницами и гибкая мальчишеская спина. Оборачивается и машет мне. Пока, кричит он. Пока, кричу я в ответ и тоже машу. Я поднимаюсь наверх и, прежде чем вставить ключ в замочную скважину, делаю глубокий вдох, потому что запах становится хуже и хуже. Я захожу к маме и тете Розалии. Я больше не помолвлена, сообщаю я. Ну и хорошо, отвечает мама. В нем не было ничего особенного. Да, соглашаюсь я и замолкаю. Маме не объяснить, что особенного было в Акселе. Что-то особенное есть, доносится с кровати мягкий тетин голос, во всех людях, Альфрида. И мы обе знаем, что она думает о дядя Карле.
14
Свернув утром за угол на узкую улицу в Фредериксберге, где находится типография, я замечаю, что флаги в палисаднике перед зданием конторы приспущены. Сразу же приходит на ум: может быть, умерла фрекен Лёнгрен, и это наполняет меня зловещей радостью. Теперь мне будет разрешено сидеть за коммутатором и разговаривать по телефону. Нине я смогу звонить так часто, как только пожелаю. В несколько приподнятом настроении я поднимаюсь по ступенькам, но, переступив порог, вижу: фрекен Лёнгрен расположилась на своем привычном месте и трубно сморкается. Она такая красная, будто долго сидела под палящим солнцем. Мастер умер, произносит она с надрывом, это совершенно неожиданно. Он был вместе с братьями в ложе. Во время беседы рухнул на стол. Сердечный приступ, ничего не поделаешь. Я молча сажусь за своем место. Мастер был очень скуп на слова, чего многие побаивались, даже сыновья. Ему с трудом удавалось изъясняться письменно, и я всегда приукрашивала стиль в письмах к братьям и некрологах о них: надиктованное он всё равно никогда не запоминал. За исключением диктовки, он никогда не заговаривал со мной. Фрекен Лёнгрен таращится на меня с упреком, пока я веду рабочие списки. По крайней мере могли бы принести соболезнования, говорит она. А что это такое? — спрашиваю я. Не удостоив меня объяснением, она возвращается к газете. Вы слушали выступление короля Эдуарда об отречении? — спрашивает она. Это было так трогательно. Оставить трон ради женщины! И он такой красавчик. Всё равно Ингрид его не заполучить. Он похож на Лесли Говарда, отваживаюсь я произнести в ответ. Теперь ее черед спрашивать, кто это такой. Она показывает мне фотографию миссис Симпсон и говорит: удивительно, как он мог влюбиться в такую женщину, почти старуху. Можно было бы еще понять, если бы в юную девушку. Она проводит по своей прическе старой девы, будто ее осеняет мысль, что мир лучше бы понял короля, если бы всему виной стала она. В молодости он был красивым, произносит она мечтательно и, оказывается, подразумевает Мастера. Карл Йенсен похож на него, вы так не думаете? Я куплю черный костюм для похорон, я перед ним в долгу. А что наденете вы? Хотя можете спокойно идти в своем костюме, сейчас весна. Смерть и отречение развязали ей язык. Она считает, что теперь точно грядут большие перемены, которые, несомненно, приведут к моему увольнению. Мое устройство на работу было исключительно прихотью Мастера. От этих светлых перспектив я наполняюсь радостью и надеждой. Еще полгода — и мне исполнится восемнадцать лет; давно пора переехать от родителей. В любом случае у них теперь тяжело дышится. Тете Розалии осталось недолго, и беззаботные разговоры с мамой полностью прекратились. Тетя не в состоянии есть, и у нее сильные боли. Отец крадется по дому словно преступник: стоит ему только попасться маме на глаза, как она начинает ворчать. Эдвин и Грете до сих пор не побывали у нас, потому что мама, убитая горем, не справляется с домашними хлопотами. Ночью она спит совсем мало, поэтому я раздобыла будильник и сама готовлю утренний кофе. Вечера я провожу с Ниной, которая после борьбы с собой всё же порвала с Эгоном: она все-таки предпочитает жить в сельской местности с Космачом. Почти каждую ночь после закрытия ресторанов я стою в подъезде и целую какого-нибудь парня, как правило безработного, которого больше не увижу. Под конец я уже не отличаю их друг от друга. Но я начала жаждать этого сердечного единения с другим человеком под названием «любовь». Я жажду любви, не зная, что это. Я верю, что повстречаю ее, как только съеду из дома. И мужчина, которого я полюблю, будет не таким, как все. Ему не обязательно быть молодым — я вспоминаю о херре Кроге. И совсем не обязательно быть особенно красивым. Но обязательно — любить поэзию и быть осведомленным, чтобы посоветовать, как поступить с моими стихами. Попрощавшись с очередным ночным ухажером, я записываю любовные стихи в дневник, который пришел на смену детскому альбому. Некоторые из них хороши, другие не слишком удались. Я научилась их различать. Больше не читаю так много стихов, иначе сразу начинаю писать что-либо их напоминающее. Похороны Мастера — ужасное испытание для меня. Карл Йенсен выступает на кладбище с речью перед работниками и семьей. Ветер уносит слова в другом направлении, и мне ничего не слышно. Я стою позади, как самый молодой и незначимый персонал, рядом со мной — укладчица