Ну, всё это - неуловимость, слухи, пересуды. Обо всём этом вряд ли и станешь думать, когда твоё тело обрело какую-то невесомость, когда ты пронизан паром, сам становишься словно паром или божьим духом, и даже от жестоких ударов колючего веника уже нет боли, а как бы сплошное блаженство.
Блаженное состояние князя было нарушено довольно резко, недопустимым способом.
В баньку влетел стремянный, вскочил в кожухе, в шапке, ослеп и обалдел от пара, который ударил ему в лицо, и закричал перепуганно:
- Княже, заливает!
- Сними кожух - не будет заливать, - посоветовал Юрий.
- Не меня - остров заливает.
- Зачем кричишь! Не мешай мне. Вацьо, вытолкай его прочь.
Однако стремянный, которого Вацьо вытурил в спину, влетел снова:
- Княже, какие-то люди бьются через воду!
- Похлопочи, чтоб не утонули.
- А может, не подпускать к острову?
- Говорил ведь - залило остров? Вацьо, выгони этого крикуна.
Но уже знал: не дадут домыться, как хотел.
- Давай одеваться, Вацьо, - велел своему растаптывателю сапог Юрий.
Он выбежал в маленький предбанничек, оставив не на шутку удивлённого мерю с занесённым для удара веником. Переход из состояния невесомого блаженства к привычному ощущению тела происходит мгновенно, тотчас же; натянув на себя тёплую чистую шерсть, накинув драгоценный мех, человек, который только что был голым, превратился в князя. Юрий быстро обул мягкие сапоги, опоясался мечом, накинул корзно, рванул дверь, которая отлетела с шумом и звоном.
- А шапку! - закричал вслед Вацьо, но его крик, отброшенный порывом ветра, до князя не донёсся.
Юрий остановился во дворе. Ветер гнал прямо на него тяжёлые чёрные облака из-за безбрежных разливов вод; тучи словно бы рождались из воды, а вода тоже похожа была на тучи и своей угрожающей чернотой, и подвижностью, ибо летели тучи на человека и вода тоже словно летела бурунами-крыльями, и было странно, что она до сих пор ещё не залила этот низенький беззащитный островок с его ласковыми песками и промерзшими, испуганно-почерневшими травами.
К князю бежали его люди. Стремянный вёл серую широкогрудую кобылу.
- Хочешь, чтобы меня поскорее сдуло ветром? - засмеялся Юрий. - Внизу хоть какое-нибудь затишье, а вверху вон как ревёт.
Он пошёл ближе к воде, где отлогий берег уже был затоплен, но куда буруны ещё не доносились. В траве чавкало, и следы от сапог князя тотчас же заливало.
- Куда же ты, княже? - чуть не заплакал стремянный, хотя такому здоровенному отроку, как он, совсем не к лицу были слёзы.
- Чего испугался? Они ведь не боятся? - и князь указал на двух всадников, затерянных среди разъярённых вод, отчаянных, наверное, почти шальных в своём стремлении добраться до островка.
Зачем они здесь и что им нужно? Кто они такие? Смело двинулись по вздыбленной воде так, будто знали, что речка лишь пугает, а на самом деле она не страшна, потому что неглубока. Но ведь эти люди могли и не знать об этом. Откуда же им это должно быть известно? Может, имеют редкостно разумных коней, которые чутьём умеют находить дорогу и на сухом, и по воде, и отважно отдались этому чутью? Тогда это люди издалека, ибо в далёкую дорогу человек отправляется, лишь имея доброго коня.
Как бы там ни было, но Юрий уже видел, что эти двое смогут добраться к островку, поэтому нужно было их надлежащим образом встретить, и Юрий нетерпеливо махнул рукой стремянному, чтобы тот подавал кобылу. Легко взлетел в седло, выехал на сухое, найдя пригорок, чтобы произвести на незнакомых людей надлежащее впечатление, сразу же поставив их ниже себя, потому что в этих землях никто выше стоять не может.
Юрий сидел на кобыле, по-молодому подтянутый, длинные светлые волосы его метал ветер, бросал пряди на лицо, отчего князь казался совсем молодым, так что, когда незнакомые всадники выехали на сушь и встали перед этим вельможным всадником, они должны были бы принять его не за князя Юрия, а скорее за одного из его многочисленных сыновей.
Есть стихии, которые подавляют человека. К таким прежде всего относится вода. Перед князем стояли два беспомощных всадника, промокшие до нитки, на промокших, измученных конях, с двумя конями для поклажи, собственно теперь и не конями, а несчастными клячами. Однако эти люди на этих конях пробились сквозь разливы чужих вод, ведь что-то было в них, какая-то сила или страсть толкала их сюда, и дух их не поколебался и не сломился от тяжкого противоборства со стихиями, потому что старший из них, как только они подъехали к Юрию (а подъехали к нему, ибо только он один среди островитян был на коне), спросил:
- Ты князь Юрий?
- Наверное, он. Разве не похож?
- Я подумал иначе.
- Что же ты подумал?
- Подумал: это либо дурак, либо князь.
- Тешишь меня своими словами. Почему же я дурак?
- Потому что забрался в такое глухое место.
- Не привык спрашивать, куда мне забираться. Вы кто суть?
- Дозволь сначала сойти нам с коней. Потому что все твои люди пешие. Да и негоже мне так вот перед князем…
- Оставайся на коне. Ведя переговоры верхом на конях, каждый сохраняет равенство и безопасность. В любой миг можешь поехать дальше. Тут недоверие соединено с уверенностью в силе. Пеший доверчив, но и беспомощен. Когда спешиваются с коней, тогда либо прочный мир, либо безграничная покорность. А тебе к лицу больше, как вижу, смелость.
- Мне смелость ни к чему. Я - лекарь.
- Лекарь? Не звал лекаря.
- Не твой. Князя Изяслава лекарь приближенный. Дулеб моё прозвище. А это мой товарищ Иваница.
- Апостол Пётр странствовал всегда со спутницей. Ты только со спутником? Ну да ладно уж. Ежели так, сидите оба верхом. Справедливее будет.
- Ты говоришь о справедливости, княже?
- Почему бы мне не говорить? Князь - тоже человек. А все люди любят справедливость.
- Для самих себя. А для других?
- Это уж кто как. О себе не буду говорить. Хвалиться не привык. А слыхать обо мне ты мог мало, ежели же много, то лишь злое, раз приехал от врага.
- Он твой племянник.
- Потому и враг. Старшего брата уважал бы, терпел бы его старшинство, как было до сих пор. Изяслав сам выступил войной супротив меня.
- Я прибыл не от него.
- От кого же?
- От собственной совести.
- Далеко она тебя загнала.
- Потребность.
- Будешь говорить здесь, на ветру, или спрячемся в укрытие?
- Боюсь, не понравятся тебе мои слова. Пусть слышит только ветер.
- Тогда говори.
- Про справедливость поминал ты, княже. А сам неправедное дело свершил.
- Назови. Ибо сам не всегда знаешь, что праведное, а что нет.
- Убил в Киеве князя Игоря.
- Сидя в Суздале?
- Не своими руками, так чужими.
- Не боишься, лекарь, своих слов?
- Иногда человеку хочется прикусить язык. Но считаю, лучше умереть с чистой совестью, чем с прикушенным языком.
- Говори смело, однако не бездумно. Ибо слышит ветер, но слышит также и бог святой. О себе молчу. Привык к наветам.
- Имею доказательства.
- Покажешь?
- Не нашёл ещё, но приехал сюда, чтобы обвинить тебя и искать доказательства.
- Не нашёл, а уже имеешь? - Князь как бы зачерпнул рукой ветер, разжал пальцы, показал пустую ладонь. - Вот так?
- Убийцы суть сын дружинника Кузьма Емец и монах из святого Феодора, бежали к тебе. Ведомо об этом в Киеве. Под твою руку бежали - вот и твоя вина начинается.
- Под мою руку? А сколько бежало? Двое? А знаешь ли ты, лекарь, что здесь все люди - беглые? И те, кого видишь возле меня, - вот они, и остальные. И я не просто князь Юрий, сын Мономаха, внук Всеволода, правнук Ярослава, - я князь над беглыми или вольными. Вольный люд, собравшийся со всех сторон, заселил эти земли, и я, стало быть, князь над вольными, а следовательно, и сам вольный. Вольный князь - слыхал ты о таком?
- В князьях не разбираюсь.
- Так знай. Не всегда берёшься за лекарское дело - не помешает кое-что и знать. Или, может, хотел душу мою полечить? Но нет нужды.
- Прибыл лишь, чтоб сказать тебе про твою вину. А теперь поеду дальше - искать убийц.
- Так сразу и поедешь?
- Да.
- Где искать - знаешь?
- Буду искать.
- А поспешность твоя откуда? Иль боишься, что затопит меня? Тогда взгляни на мою бороду. Седина скажет тебе о моих летах. Много их миновало в этой земле, долгие были, нелёгкие. А не затопило.
- Вот уж! - подал наконец голос Иваница, который впервые видел князя, стоявшего на таком ветру и ведшего беседу с простыми людьми, как с ровней. Такой князь не мог не нравиться. Иваница удивлялся чёрствости Дулеба. Упёрся с этим убийством и не может увидеть, какой человек стоит перед ним!
- Оставьте своих коней да пойдёмте-ка лучше к столу, ибо хорошая еда и питье создают хорошее настроение, а это как раз то, чего всегда не хватает людям, - сказал князь и дал знак своим отрокам, чтобы они помогли гостям, как это заведено здесь, быстро, неназойливо, но и с надлежащей настойчивостью.
- Беру тебя, лекарь, с твоим Иваницей в полон, - засмеялся князь, когда, переодетые в сухое, оба расположились за длинным столом напротив Юрия; и снова немало удивлён был Иваница, потому что не приходилось ему ещё садиться за стол с князьями - дальше бояр и воевод не пробивался.
- Задобрить нас хочешь? - всё ещё не поддавался Дулеб.
- А зачем? Жалость меня берет, когда вижу суетность усилий. Ты бы снова утопал в холодных водах, а там, может, выбрался бы на сухое, и куда же дальше?
- Сказал: искать убийц, укрывшихся в твоей земле. А может, ты сам их спрятал?
- Ежели сам спрятал, лучше ведаю, где искать. Посиди возле меня, а я найду их и приведу к тебе.
- Убийц приведёшь? - не поверил Дулеб.
- Ежели они здесь и ежели убийцы. Ты сам вскоре убедишься.
- А ежели выдадут тебя, твою вину?
- Почто забегать в такую даль? Прежде чем вепря зажаривать, убей.