- С радостью, князенька. Жаль мне всех на свете. Плачу денно и нощно над душами, убиваюсь тяжко, что не открылось никому больше на земле, но и возношу хвалу господу за великую милость ко мне, грешному. Ибо сподобился я высочайшей милости, открыто мне всё грядущее, узнал я исполнение времён и назначение своё на земле.
- Боярыня здорова? - не обращая внимания на бормотание боярина, буднично спросил Долгорукий.
- Здорова.
- А Манюня?
- Радость моя тоже здорова, благодарение всевышнему.
- Скотина?
- Скотина упитанная и спокойная. Олени же и лоси выдохли. Зайцев попытался держать, выдохли тоже. Волчат малых выкормил, но, когда подросли, стали выть так страшно, что пришлось выпустить.
- Шкуры ободрал хотя бы. Мехом лавки покрыл бы. Волчий мех крепкий, не вытирается.
- Не могу перегружать ковчег. Слежу пристально, чтобы взвешено всё было, как надлежит для плавания.
- Не разламывается ещё твой ковчег?
- На водах не разломается. Если же не дождусь ещё и ныне исполнения, то на лето велю сделать прокоп под озеро, подведу под днище, ибо тяжестью собственной ковчег давит себя также, как тяжёлый человек давит себя телом своим, начиная с ног и с утробы.
- Пищи, как всегда, не в достатке?
- Для потребления лишь.
- Питья не появилось?
- Вода, княже. Кто готовится к плаванию, должен довольствоваться одной водой.
- Не беда: привезли всё своё. Потому как люди мои привыкли пить и есть вдоволь. Как сказано у апостола: "Пускай никто не судит вас за еду или питье или за какой-нибудь праздник: се тень того, что наступит". Твоё же будущее предвидится таким же постным, как и нынешнее.
- В грядущем плавании, князенька, надеюсь испытать высочайших радостей и счастья.
- А мы и тут возьмём, что сможем взять!
Долгорукий хлопнул в ладоши, отроки бросились сдвигать столы, вносить припасы, готовить пиршество.
- Зови боярыню и Манюню.
- Нужно ли, княженька? У них много работы. Нужно следить за скотиной, наводить порядок в ковчеге. И сам не покладаю рук, оторвался от работы лишь ради тебя и твоих.
- Взял бы помощников.
- Знаешь ведь: не могу. Не велено господом. Должен готовить все припасы, иначе не спасусь.
- Так зови своих. Не сядут мои люди без них за стол. Знаешь мой обычай, точно так же, как я твой.
Боярин исчез в тёмных переходах. Долгорукий взглянул на Дулеба:
- Что скажешь, лекарь?
- Опасный и вредный безумец.
- Почему же опасный? Имеет бога в сердце и цель в жизни. Посвятил себя строительству ковчега, жизнь на земле считает преходящей, готовится к плаванию, ибо лишь в плавании - всё. Ежели подумать, оно, быть может, и правда: все мы временные на сем свете, а на том свете будем плавать либо в море божьего милосердия, либо в котлах с растопленной смолой. Да и что делает человечество?.. Не ковчеги ли оно строит, называя их так или сяк?
Кисличка возвратился не скоро. Он шёл впереди, а за ним двигалась приземистая, пышная боярыня, одетая, можно сказать, бедно, но чисто, руки у неё были крепкие, натруженные, - видно, была из простого рода, взята боярином не для роскоши, а для непрерывной работы, для проклятого труда, для бессонных ночей. Третьей, как угадали одновременно Дулеб и Иваница, шла Манюня, дочь Кислицы, белотелая, свежая и пригожая, даже странно было, что у такого засушенного урода родилось такое дитя, да ещё и выросло в смраде и мраке забитого наглухо ковчега, сохранило красу и нежность, несмотря на тяжёлый труд, от которого, это было совершенно ясно, боярин не мог её освободить, потому что не имел здесь никого, кроме жены, самого себя и дочери.
Манюня тоже была одета скромно, но этого никто не заметил, потому что в этой девушке было так много всего чисто женского, с такой щедростью излила природа на неё всю роскошь, что мужчины только вздохнули, увидев такое диво, а княжна Ольга не удержалась, подбежала к Манюне, обняла её, воскликнула:
- Ты Манюня? А я Ольга.
- Это княжна, Манюня, - степенно пробормотал боярин Кисличка. Поцелуй ей руку.
Но Ольга сама чмокнула Манюню в щёку, не протянув своей руки, а каждый из мужчин с сожалением подумал, почему он не оказался на месте княжны и почему не суждено прикоснуться губами к этой нежной щёчке.
- Вот уж! - вздохнул Иваница так громко, что все обратили на него внимание. Долгорукий засмеялся. Князь Андрей лукаво погрозил пальцем, а Манюня покраснела, хотя вряд ли кто мог это заметить в полутьме и задымлённости боярского ковчега.
Сели за столы. Боярин Кисличка по правую руку от Долгорукого, Манюня - слева от великого князя, между Дулебом и князем Андреем была боярыня, молчаливая и смущённая присутствием таких высоких гостей.
Чашник разлил пиво и мёд, обратился к Юрию:
- Дозволь, княже, слово?
- Дозволяю, но знай, о чём надобно молвить.
- Знаю, княже.
- Не обо мне.
- Ведаю.
- И не про коней.
- Согласен, княже.
- Тогда начинай.
- Был на свете слепой человек. Ибо все мы так или иначе слепы на этой земле. Но вот был слепой, не скрывавший своей незрячести. Был у того слепого и сын. Вот пошёл куда-то сын, а слепой сидит и ждёт. Приходит сын, слепой и спрашивает у него: "Где был?" - "Молоко ходил пить". - "Какое же оно?" - "Белое". - "А я уже и забыл, что ж это такое - белое". - "Такое, как гусак". - "А гусак какой?" - "Такой, как мой локоть". Слепой пощупал локоть сына: "Теперь знаю, какое молоко".
Так выпьем за Манюню, у которой локти и впрямь как молоко. Будь здоров и ты, княже, возле такой девушки, как Манюня Кисличкина.
- Будь здоров, княже, возле Манюни.
- Здорова будь, Манюня!
- Здоров будь, княже.
Кубки осушили под весёлые восклицания, налили ещё раз и выпили снова; когда же закусили все как следует, Долгорукий вытер усы, крикнул:
- Теперь нашу песню про Манюню!
И Вацьо подскочил, взмахнул руками, изо всей силы крикнул "гей!", начиная песню, а все сразу подхватили, наполнив до отказа ковчежную гридницу сильными мужскими голосами:
Гей, боярский двор - море,
Гей, Кисличкин двор - море!
Что крутые берега его - тёсаный терем,
Что буйные ветры - стража верная.
А у него на море белорыбица
Манюня Кисличкина!
Ловили ловцы,
Ловцы-молодцы,
Те же ловцы - неудальцы:
Неводы у них не шёлковые,
А крючочки у них не серебряные.
Гей, боярский двор - море,
Гей, Кисличкин двор - море!
Что крутые берега его - тёсаный терем,
Что буйные ветры - стража верная.
А у него на море белорыбица
Манюня Кисличкина.
Ловили ловцы,
Ловцы-молодцы,
Эти ловцы - удальцы,
Ибо неводы у них шёлковые,
А крючочки у них все серебряные.
Поймали белорыбицу,
Схватили Маню Кисличкину,
А поймав, за стол саживали,
За стол с князем да с боярином.
Да и сами садились,
Песню заводили,
Мёдом-пивом запивали,
Манюню цело…
- Шутники и весельчаки твои люди, князенька, - прищурившись, заглянул в глаза Долгорукому Кисличка, когда закончилась песня.
- Перед потопом, боярин, - развёл руками Долгорукий и вдруг гаркнул: - Манюню цело…
И влепил Манюне в щёку поцелуй звонкий, молодецкий, а отроки проревели троекратно:
- Манюню целовали, Манюню целовали, Манюню целовали!
После чего Юрий поцеловал девушку ещё и в губы, приведя её в такое неописуемое смущение, что она убежала бы из-за стола, если бы князь не придержал.
- Зять надобен тебе, боярин, - заговорил князь Андрей. - В заповедях божьих для Ноя сказано ведь, чтобы взял он в ковчег род свой и жён сыновей своих. Ты же сыновей не имеешь, а лишь дочь. Вот и должен найти зятя для дочери.
- Нужно, да тяжело, - вздохнул Кисличка. - Среди моих людей нет достойного, а со стороны как возьмёшь? Не могу бросить ковчег, чтобы искать. Пустить сюда тоже никого не могу.
- Привезли тебе для выбора вон сколько молодцов, - сказал Долгорукий. - Даже из Киева имеем.
Иваница задвигался на скамье, будучи не в состоянии скрыть удовольствия.
Помнил об Ойке, не мог выбросить её из сердца, но возле Манюни умирали все воспоминания, отступали страсти, омрачались надежды, - он способен был смотреть лишь на неё, наслаждаясь и довольствуясь самим предположением, как роскошествовал бы он в случае согласия Манюни…
- Не ведаю, согласился бы киевский наш гость, - осторожно начал было Кисличка, на что Иваница чуть было не крикнул: "Согласен!" - но Долгорукий своевременно опередил его, взмахом руки пригасил жар Иваницы.
- Зовётся Иваница, - сказал князь Юрий. - Учен не меньше, чем его товарищ лекарь Дулеб.
- Вот уж! - стеснительно крякнул Иваница, потому что рядом с ним шевелился паскудный книгоед Силька, который откровенно прыснул в кулак, когда князь сказал про учёность Иваницы.
- Но, - продолжал Долгорукий, - прежде всего, боярин, должны иметь мы согласие на брак от самой Манюни, потому что насильства над ней мы не потерпим, в особенности же любя её. Затем согласие должен выразить также Иваница. Но перед этим ты должен рассказать всё про свой ковчег и про всё, что будет ждать здесь будущего твоего зятя. Налей-ка, чашник, боярину мёду, хотя никакой мёд не сравнится своей сладостью для него с его ковчегом. Здоров будь, боярин, и ты, мать, и ты, Манюня!
- Ковчег - это мир отдельный, - опрокинув кубок и теребя свою узкую бороду, начал Кисличка. - В своей безграничной доброте и огромном милосердии господь всемогущий открыл мне в самый год моего рождения, что выбирает меня из всех земных людей, дабы построил я новый ковчег, как праведный Ной некогда, и спасся в нём со всем живущим в годину нового потопа, который будет наслан высшей силой, когда наступит исполнение времён. Исполнение же это определяется счётом лет, ибо я родился в лето шесть тысяч шестьсот