Любовь у Дулеба с Ойкой была какая-то тревожная, болезненная, ненадёжная, неустойчивая. Рвалась каждый раз, как тонкая паутина. Дулеб чувствовал себя виновным перед девушкой, до сих пор ещё не мог забыть Марию, которая еле маячила на краю его снов, но не проявляла желания исчезнуть навсегда, напоминала о себе своей ласковостью, смелой добротой, которой даже сквозь годы словно бы хотела победить Ойку, её непостижимость.
Собственно, он и не встречался с Ойкой после того веча подольского, когда киевляне отказались идти вместе с Изяславом супротив Долгорукого. Привела она тогда Дулеба и Иваницу в Турову божницу, затерялась среди людей - и уже больше не появлялась. Прятались на Подоле у братьев Ребриных, затем снова поселились на Горе у Стварника, не боясь возвращения Изяслава. Ойка не пришла. И между Иваницей и Дулебом снова восстановилась давнишняя дружба, пропала ненависть, а возможно, и не пропала бесследно лишь залегла на дне в сердце Иваницы, готовая подняться в любой миг.
Чашник брал у пахолков жбаны с печатью Долгорукого, наливал князю его излюбленное просяное пиво, привезённое из Суздаля. Юрий окидывал взором длинные столы, своих сыновей, любимцев, дочь Ольгу, которая сидела между князем Андреем и Берладником, уже не ребёнок, вполне взрослая девушка, уже и за князя можно бы выдавать, увидел князь и хитрого Сильку, который не торопился встречаться с родным отцом, а протиснулся поскорее к знатным да владетельным, стреляя во все стороны круглыми глазами, всё наматывая себе на ус, стягивая брови к переносице, думал или делал вид, что думает? Князь то и дело незаметно улыбался, чувствовал себя помолодевшим, ему хотелось петь, и он уже подал было знак своему верному Вацьо, но вдруг вспомнил, что не держал ещё слова его дружинник Громило, чем нарушался обычай, поэтому наклонился к Громиле, крикнул:
- Почему же не просишь слова? Или в Киеве нечего тебе сказать?
- Всюду имею что сказать, княже, - встал Громило. - Дозволь?
- Говори.
- Слово моё будет таковым…
- Про суздальского коника речь уже была когда-то, - напомнил ему Долгорукий. - Обещал я тебе, что войдёт наш неказистый, да зато крепкий конёк в киевские ворота?
- Обещал, княже, и стало так.
- Так о чём же будет твоя речь? Снова про коня?
- Как всегда, княже. Про коня, но и не про коня. А ещё про барсука. Жил себе барсук у воды. Была у него просторная нора, стар он был, сед, оброс жиром, привык к своей норе, любил вольготность, запах увядших трав, гнилых листьев, любил тишину и покой для себя… Но вот мимо барсуковой норы провёл однажды жеребец табун тарпанов на водопой. Задрожала земля, ржанье раскололо тишину, жеребец вошёл в воду по самое брюхо, понюхал, начал пить, а за ним - и весь табун. Понравилась тарпанам эта вода, начали бегать они туда ежедневно, каждый день теперь дрожала земля и раздирался воздух над норой барсука, растрясался жир барсука, пропал сон, всё нарушилось. Тарпаны входили в воду по самое брюхо, пили долго и жадно, жили там на воде утки, гуси, лебеди, журавли, никому тарпаны не мешали, а барсук выглядывал из своего укрытия и злился всё больше и больше. Когда же тарпаны выходили из воды и, резвясь, начинали кататься на траве, барсук и вовсе не мог снести такого надругательства, потому что приходилось ему прятать свою морду глубоко в нору. И вот, сидя в самой глубине, барсук надумал отомстить жеребцу. Ночью, когда всё спало, вырыл подземную западню как раз на пути тарпанов, принялся ждать. Жеребец летел впереди табуна, вскочил ногой в эту нору, кость хрустнула, от боли заржал жеребец, а барсук сидел в своей норе и потирал толстые лапы. Вот так, вот так… На этом и конец притче. Здоров будь, княже, да остерегайся барсуков!
- Да будь они прокляты все! - подал неожиданно голос Войтишич, так что все даже взглянули на него, и многие отметили, что старый воевода вельми похож на старого жирного барсука.
- Ну, так, может, теперь и песню, Вацьо? - спросил Долгорукий, отпив в знак благодарности Громиле.
Вацьо встал за князем, закрыл глаза, сложил на груди руки, сочным голосом начал: "Ой, кровавый танец, ой, в кровавом танце…" - "Да не выведу конца!" - подхватил Юрий, а за ним и все, кто умел и хотел петь, кроме иереев, которым приличествовало петь лишь псалмы, кондаки да тропари.
"Что выведу - то прервётся, - продолжалась песня, - что выведу - то прервётся, а мой милый засмеётся. Молодая ключница по замку ходила, ключами звонила, - встаньте, не лежите! Встаньте, не лежите - весну сторожите!"
- Про дружину, про дружину! - закричали за столами, и Вацьо начал новую: "Пустим стрелу, как гром по небу, поскачем на конях, как мелкий дождик, сверкнём саблями, как солнце в тучах…"
- Поешь, княже, - капризно молвила княжна Ольга Берладнику, - а со мной и не заговоришь…
- Почитаю тебя, княжна.
- А ежели мне этого мало?
- Преклоняюсь перед тобой.
- И этого мало.
- Перед твоей красотой преклоняюсь.
- Княжеские дочери рано замуж выходят, правда?
- Этого требует их положение.
- Я не покорюсь! Ни за кого не выйду!
- Ты очень красива, за тобой приедет хоть и сам император.
- Не пойду и за императора! К тому же он, наверное, стар.
- А если молод?
- Всё едино.
- Твоя сестра пошла в Новгород-Северский и уже княгиня.
- Я выше её. Сижу рядом с тобой, княже, и уже одним этим выше.
- Люди не могут сидеть всю жизнь.
- А быть рядом - могут?
- Тяжко. Жизнь не даёт человеку покоя.
- Ты же сильный, княже.
- Ну, верно. Но что значит сила одного человека? Вот я тут, а княгиня моя и сын малый, тоже Иван, в Смоленске. И не могу быть возле них. Сила моя кончается.
- А возле меня?
- Возле тебя сижу.
- И не говоришь со мною, а поешь!
- Теперь говорю.
- Мне мало! Не я мала ещё, а мне мало, князь Иван! Я не мала! Слышишь?
А на другом конце стола Оляндра набрасывалась на Иваницу:
- Я пою, а ты молчишь!
- Вот уж! Во мне и так всё поёт.
- Все поют, а ты разве не умеешь?
- Возле тебя всё забудешь. Уж я забыл, спал ли когда-нибудь с девками или нет.
- Не девка я. Боярыней стану!
- Вот уж!
- Ну, так посмотрим же!
Она соскочила со своего места, перебежала через всю гридницу, прыгнула прямо на колени Долгорукому, взвизгнула:
- Удержишь ли, княже!
Все испуганно умолкли от такой неожиданно-беспутной выходки, глаза прежде всего метнулись на иереев: не осудят ли? Но епископ Нифонт, изголодавшись в порубе, так налегал на еду, что ему стало даже дурно, его пришлось вывести из-за стола и уложить в повалуше, чтобы отдышался; те же, которые остались в гриднице, отворачивали взгляды, только игумен Анания, завистливо взглянув на приманчивую Оляндру, пробормотал сухими губами:
- "Воздерживайтесь и молитесь, дабы не войти во искушение. Ибо дух охоч, тело же немощно".
На чьё тело он намекал? На своё или на княжеское?
- Дай хоть обед закончить, - засмеялся князь Юрий, обращаясь к Оляндре и принимая её смелый вызов, - потому что лучше грешить сытым, чем голодным.
- Так накорми и меня, княже, - пьяно попросила Оляндра.
- Чем же?
- Люблю всё печёное из теста. Калачи, толченики, хворост…
- И с мёдом?
- И с мёдом, княже! Сама сладкая, сладкое и люблю… Только нет ведь моего Вырывца.
- Земля ему пухом, - поднял Юрий свою чашу, - выпьем же за упокой душ воинов наших павших.
Все выпили, Оляндра от неудержимого веселья ударилась в печаль, всхлипнула, намереваясь спрятать своё лицо на груди у Долгорукого, тот повёл плечом.
- Обещал же мне! - сквозь слёзы начала клянчить Оляндра.
- Что же я обещал? - полюбопытствовал уже и сам Долгорукий, всё больше удивляясь переменам, которые мгновенно происходили в этой непостижимой суздальчанке.
- Боярыней сделать меня обещал.
- Боярыней?
- За моего Вырывца…
- Ну, - Долгорукий малость растерялся, не велел я никого в Киеве обижать… Петрило!
- Тут! - крикнул восьминник.
- Подойди! - велел князь.
Петрило торопливо примчался к Юрию, встал рядом с ним, заискивающе засверкал глазами.
- Вот, Петрило, - промолвил князь, - когда-то мне жизнь спас. Никогда этого не забуду. Слуга мне - до конца жизни, хотя и не служивши. Был у Изяслава восьминником, а остался в Киеве. Хочешь ко мне?
- Всё для тебя, княже, готов! Людей твоих…
- Дружину дам, воеводой хочешь?
- Будь ласков, оставь восьминником. Привычно уже, и толк умею дать Киеву.
- Тогда так: Петрило отныне мой восьминник в Киеве. Всё ли цело в городе?
- Всё, княже.
- Не затронуты дворы ни боярские, ни чьи-либо другие?
- Поставлена стража там, где без хозяина.
- Как же это: без хозяина?
Петрило замялся.
- Говори.
- Бежали с Изяславом бояре. Потому как боялись. Изяслав, когда вступил в Киев после Игоря, многих бояр взял в плен, Данилу Великого, Гюргия Прокоповича, Ивора Гюргиевича, внука Мстиславова. Отпустил их лишь за выкуп великий. Вот теперь Изяславовы бояре бежали со своим князем. Боялись, что и ты как Изяслав. А я знал: не такой. И воевода Войтишич знал… И…
- Кто же бежал?
- Бежали: Никола Старый, да Никола Кудинник, да Никола Плаксий, да ещё Никола Безухий.
- Безухий? - засмеялся Юрий. - Так вот, Оляндра, получай двор Николы Безухого. Петрило тебе и покажет. Отведёшь её, Петрило, и отныне она боярыня киевская.
- Дай поцелую тебя! - крикнула обрадованная Оляндра и обняла Долгорукого за шею.
Князь шутливо вырывался от неё, приговаривая:
- Милуйте рабов своих и учите их спасению и покаянию. Не слыхала сих слов? Так вот слушай и знай.
- Княже, побойся бога, - негромко, но так, что слышно стало многим, осуждающе промолвил князь Андрей.
- Или тебе передать сию жену? - засмеялся Долгорукий. - Гляди, князь, она теперь боярыня, не даст себя в обиду. Я же отныне тоже не одинокий вдовец, потому как вознамерился отправить послов к императору ромейскому Мануилу, чтобы привезти мне в жены его сестру родную Ирину, дочь покойного императора Иоанна. Посланцами моими, - князь встал, легко ссадив с коленей Оляндру и уже больше не замечая её, словно бы и не существовала она вовсе, окинул взглядом притихшую гридницу, золотые её стены, столы, полные яств и напитков, всё почти противоестественное скопление людей, зачастую враждебных друг другу, помолчал, а затем сказал: - Посланцами моими назначаю князя Ивана Берладника и лекар