ведь в ней должен был находиться я). Погиб Боря Суворов, командир подгруппы, остальные получили ранения разной степени тяжести…
Позже я спросил Юрия Ивановича Дроздова:
— Кто изменил план действий?
— Я, — ответил он»[229].
На этих словах Семёнов почему-то поставил точку, хотя понятно, что тогдашний их разговор этим ответом не закончился и что Юрий Иванович объяснил причину своего решения, однако догадок строить не будем.
Генерал Голубев нам говорил:
«Всё было объединено — и наши, и романовские товарищи, и „мусульманский“ батальон, и генерал Дроздов — все шли в бой вместе, это было одно боевое подразделение, в котором все выполняли одну задачу и защищали друг друга… Один бронетранспортёр был подбит, но мы и к этому были готовы, взяли штурмовые лестницы. БТР столкнули, другие машины пошли. А ведь всё-таки, когда бронёй прикрылся, веселее себя чувствуешь. Но люди шли быстро и эффективно. Главной задачей было войти во дворец — по нему в это время били и наши, и не наши… Спешились молниеносно — и бегом в дверь, стреляя и пригибаясь. Если бы мы не смогли этого быстро сделать, то были бы большие потери…»[230]
И опять — воспоминания полковника Рустамходжи Турдихужаевича:
«Вместо четырёх БТРов доехало два. И уже пошло десантирование и моих ребят. Естественно, они сразу стали получать ранения. Обе радиостанции, которые у меня были, были подбиты. Связи никакой нет! Управлять было очень сложно, потому что над головами, над нами, по дворцу, стреляли „Шилки“, — а огонь этот страшный… Прижавшись к земле, мои ребята попытались открыть огонь. Они были молодцы! Но раненых было много — стонали, кричали… Это только в кино раненые песни поют и передают кому-то приветы!
Первая атака „зенитовцев“ захлебнулась. Тоже стали прижиматься…
Потом вторая атака — какая-то горстка людей, я видел, она всё-таки убежала наверх. Мы помогали „гасить“ огневые точки, которые обнаруживались. Где „вспыхнет“ — туда и стреляли. Первое мгновение суматохи немножко прошло, уже действовали более осмысленно.
И вот в один какой-то момент я услышал ну просто дикий крик: „Мужики, чего лежите, помогите!“ — что-то такое. Это произошло, когда „Шилки“ перестали стрелять — иначе бы не услышать. Я узнал этот голос — он принадлежал человеку, который вместе с Колесником меня инструктировал. (Это был полковник Бояринов — он знал, как управлять боем и людьми. — А. Б.)
Врать не буду, но в этот момент у меня в голове всё промелькнуло. Во-первых, перед самым моим отъездом у меня брат-испытатель погиб; здесь много раненых, кто-то не двигается — видимо, убитые… Пойти нельзя — нам это было категорически запрещено, и не пойти нельзя, потому что там что-то происходит и надо помочь.
Я собрал пятерых ребят, которые были не задеты, прижал их к себе и сказал: „Ребята, бежим туда, вперёд, вовнутрь. Кто из вас сумеет добежать, — я сам был не уверен, что добегу, — представьтесь, и перейдёте к ним в подчинение. Не забудьте про пароль и повязки!“».
Пароль был тот самый: «Яша-Миша!»
Это подтверждает и Валерий Николаевич Курилов:
«В полутьме мимо пробегали наши.
— Миша! Яша! — кричали со всех сторон.
„Чтоб своих не перебить!“ — сообразил я и тоже закричал:
— Миша! Яша!»[231]
И снова — рассказ Рустамходжи Турдихужаевича:
«Как пробились наверх, честно говоря, — не знаю. Болело всё тело: когда стреляли „Шилки“, летела гранитная крошка, острая, как лезвие, прорезавшая даже одежду… Я понимал, что надо вовнутрь — но дверь под арочкой, в торце, была закрыта. Большая, массивная дверь. А у нас были гранатомёты — „Муха“. Первый выстрел — туда! Граната прошла через дверь и разорвалась внутри. Я приказал сделать проход между дверью и стенкой — и через этот проход уже зашли внутрь. Ну а дальше — как учили. Три человека с одной стороны, два — с другой, прикрывают друг друга, практически все двери мы прошли… Бьёшь по замкóвому устройству, пинаешь дверь, кидаешь туда гранату… После взрыва — очередь, убеждаемся… И сзади один нас прикрывал…
Один из моих бойцов прилично был ранен, другой — чуть-чуть».
А вот что потом объяснил нам генерал-майор Владислав Николаевич:
«Если бы не Рустамходжи, лейтенант из „мусульманского батальона“, то у нас провалился бы штурм дворца Амина. Он сработал в самый критический момент. Дроздов говорил, что если бы не этот лейтенант и его бойцы, которые забежали с другой стороны, где была дверь закрытая, и они сбили эту дверь, то всех наших ребят внутри изрешетили бы».
Полковник Сергей Александрович Голов, впоследствии — начальник КУОС, а в то время — командир одной из подгрупп спецотряда «Гром», рассказывал:
«Мы поднимались на лестницу второго этажа — Семёнов, Козлов и я. Перед нами оказалась дверь — точнее, загородка, которая состояла из решёток со стёклами. У меня за пояс были заткнуты гранаты — я бросаю гранату, но она попадает в переплёт и катится назад. Хорошо, я вторую гранату кинуть успел — и накрыл их, ребят. У меня был тяжёлый бронежилет, на Козлове вообще никакого бронежилета не было, а на Семёнове Яше был лёгкий бронежилет. Накрыл, сдетонировали гранаты — всё нормально — дверь открылась. Может, от этих гранат, может, ещё раньше я получал осколки, но не заметил, что кровь идёт…»
Что-то, примерно, про этот бой мы рассказали… А что делал в это время генерал Дроздов, где он находился? Времена, когда генералы, как это было в 1812 году, лично водили батальоны в атаку, прошли безвозвратно. Оно и не удивительно: если бы на Бородинском поле князь Пётр Иванович Багратион{116} не возглавил атаку гренадер и не был ранен, то французы вряд ли смогли бы сбить наш левый фланг…
Вот и Дроздову было приказано самому в бой не лезть.
О том, что происходило, со слов Юрия Ивановича рассказывает нам Валерий Владимирович Попов:
«Главная задача была, фактически, ликвидация Амина — потому как договариваться с ним было уже невозможно. Он перешёл на сторону тогдашнего нашего главного противника, безусловно, находился под его влиянием, чему были получены доказательства, и было принято такое решение…
И здесь, неожиданно, — подчёркиваю! — так говорил мне сам Юрий Иванович, его отправили на наблюдательный пункт для поддержания связи.
Но ему был нужен контроль за исполнением той главной задачи — и вместо него для контроля проведения операции внутри здания пошёл Эвальд Козлов. Он сказал: „Юрий Иванович, давайте я!“ Дроздов этого не ожидал. „Поручите мне, я выполню — и я доложу обо всём!“ — сказал Козлов. Он совсем не был к этому готов, у него не было ни бронежилета, ни автомата — только пистолет, и всё. Колесник, свидетель этого разговора, ему вдогонку сказал: „Эвальд, хотя бы каску возьми!“
Решение было принято за несколько минут. Козлов оказался в одном из БТРов, а когда десантировался из него, то получил осколочное ранение в ногу, его передвижение было осложнено…
Юрий Иванович мне потом сказал, что он оценил Эвальда Козлова именно за решительность в то самое мгновение, когда нужно было принимать на себя ответственность — кто пойдёт внутрь здания и проконтролирует… Речь не шла о том, что он должен руководить операцией, — руководил Семёнов, но исполнить, доложить и назвать вещи своими именами было поручено Козлову, который сам на это вызвался».
«Бой во дворце продолжался недолго. Вскоре всё там было кончено. Командир роты старший лейтенант Шарипов доложил, что дворец захвачен. Полковник Колесник дал команду на прекращение огня и перенес свой командный пункт непосредственно в Тадж-Бек»[232].
«С командного пункта, вырытого на гребне горы рядом с одной из „Шилок“, Колесник и я руководили боем. По кратким радиосообщениям чувствовался его ритм, нарастание и затухание. В какой-то момент резкое усиление огня — и наступила тишина. Даже отдельных выстрелов не было.
— Всё, — сказал Колесник и добавил: — Это мой первый и настоящий в жизни бой. А у вас?
— Очередной, — ответил я после недолгого молчания.
Бой продолжался 43 минуты.
Колесник дал команду прекратить огонь, и мы перенесли командный пункт непосредственно во дворец. На площадке перед дворцом и внутри него к нам обоим подходили командиры групп и подразделений с докладом и за распоряжениями. Уже шла эвакуация на бронетранспортёрах и БМП раненых и погибших.
Вошли во дворец. Внизу, в холле, продолжали перевязывать раненых. Разгорячённые только что закончившимся боем, проверяя, нет ли затаившихся аминовцев, ходили спецназовцы и штурмовики»[233].
Вот, пожалуй, и всё… Не получилось целостной картины? Но, знаете, когда стреляют, таковая почему-то не складывается. Видимо, посторонний шум мешает.
Возможно, это оказался единственный бой, в котором почти что на равных сражались участники двух войн: давно прошедшей Великой Отечественной и только начинавшейся Афганской. Потом уже фронтовики, дошедшие до генеральских чинов, будут руководить, а не сражаться в боевых порядках… Хотя и руководить — тоже непросто. Вспоминая 27 декабря, Вадим Алексеевич Кирпиченко писал:
«Наверное, это была самая тяжёлая ночь в моей жизни. Во время Великой Отечественной войны на фронте были и дни, и ночи пострашнее этой, но тогда я был старшим сержантом, отвечавшим за решение какой-то частной задачи, а здесь на мою голову свалилась большая доля ответственности за успех многоплановой военно-политической операции»[234].
И ещё несколько слов от Сергея Александровича Голова:
«Там, непосредственно во дворце Амина, я первый раз встретился с Юрием Ивановичем, мы коротко переговорили. Я увидел, что это деловой, очень компетентный человек…»