Допустим, ночёвка. Все палатки таскают, спальники — а спать-то приходится по несколько часов, потому что работа идёт, кто-то ушёл на задание, меняемся там… Я две палки срезал, вставляю концы чехла — и делаю гамак. А коврик — внутрь чехла. Если дождь — беру полиэтилен сверху, и я сухой.
Ещё умудрялся в костёр бросить камень, нагреть — и к себе его туда… А если к телу что-то тёплое прикасается, то и всему тебе тепло. Вот так я и обходился и постоянно что-то делал. Потому и дал мне Юрий Иванович такой позывной — „Кулибин“, за мои изобретения…»
Можно привести рассказы «Кулибина» и о том, как он усовершенствовал бронежилет и другие средства защиты, что он с оружием делал, — но это слишком долго будет… Главное, что Дроздов всячески старался поддерживать инициативу своих сотрудников.
Рустамходжи Турдихужаевич также рассказывал нам по этому поводу:
«Во время службы я не раз встречался с Юрием Ивановичем, и он, молодец, давал возможность высказывать свою точку зрения. Например, я имел наглость доказывать ему, что мы на подножном корму не выдержим. Но для нас то — нельзя, там — обойди… Потому что, как он говорил, в Германии нигде костра не разожжёшь и ни одно дерево не спилишь. Там лесничие малейшее спиленное дерево сразу увидят, как бы ты аккуратно этого ни делал! А в Китае вообще чужой не появится. Малейший чужой — тут же будет известие.
А как же питаться? Значит, нужно быть готовым и к этому…
Были проведены учения — я старшим был — группы шли с сухим пайком, а также — на подножном корму и на том, что ты, мягко говоря, стибришь».
Что ж, это старинный завет — «учить войска тому, что необходимо на войне», а у войны, к сожалению, свои правила, зачастую весьма далёкие от «общечеловеческих», и солдата (офицера, кого угодно!) нужно учить соблюдать именно их. А то ведь нам рассказывали, что входившие в город Грозный в январе 1995 года боевые машины подчас останавливались на «красном» светофоре…
Другой вопрос, что после учений командование обязательно должно компенсировать «мирным обывателям» всё то, что у них «стибрили», чтобы не было никаких претензий к своим же защитникам. Очевидно, именно так и делали — задавать уточняющий вопрос было бы нетактично.
…Впрочем, вот пример, о многом говорящий. Как-то во время учений слушатель КУОС замаскировался в придорожных кустах и вёл наблюдение. И вдруг неподалёку остановился грузовик, вышел водитель, подошёл к тем самым кустам и принялся их «поливать». Очевидно, путь он проделал дальний и стоял у кустов так долго, что слушатель не вытерпел и, не показываясь наружу, спросил: «Ну, сколько ещё можно?!» Бедолага водитель рванул оттуда в разные стороны!
По окончании занятий слушатель доложил о происшедшем (докладывать следовало обо всём), и ему жёстко было указано, что следовало всё вытерпеть, не впутывая в наши «игры» посторонних. Пугать человека он не имел никакого права!
Вполне вероятно, что «Вымпел» также оказался одним из «камней преткновения» в отношениях между Дроздовым и Крючковым.
Группа специального назначения не входила в состав Управления «С» — она подчинялась только председателю КГБ, но в оперативном подчинении была у Дроздова. Отдать приказ «Вымпелу» мог лишь председатель и только в письменном виде — устных распоряжений, от чьего бы имени они ни исходили, никто бы не исполнял. И вот что для нас в данном случае особенно важно — и о чём писал сам Юрий Иванович:
«Каждый раз, когда дело касалось „Вымпела“, я даже не спрашивал Владимира Александровича Крючкова, есть ли по этому поводу решение Совета обороны. Ибо каждый раз, когда это было необходимо, вопрос выносился на самый высокий уровень. И каждый раз Совет министров СССР, Центральный Комитет партии, Политбюро, руководство Комитета Государственной Безопасности тщательно взвешивали все последствия, которые могли возникнуть, если придётся задействовать подразделение.
Однако случаев рассмотрения вопроса о задействовании „Вымпела“ где-то за рубежом на моей памяти не было. Потому что проводился скрупулёзнейший анализ ситуации, детально оценивалась обстановка, возможности разрешения проблемы обычными средствами»[291].
Если кто-то думает, что Крючкову нравилось такое положение дел, подобная исключительность (сейчас бы сказали — эксклюзивность) его заместителя, то явно ошибается.
Но, если говорить честно — а по-другому мы в этой книге и не можем, — не всем и в Управлении «С» нравилось повышенное внимание Дроздова к разведчикам специального назначения.
Один из некогда высокопоставленных сотрудников, кстати, очень расположенный к Юрию Ивановичу, сказал нам так:
«В последнее время он слишком увлёкся нашим „Вымпелом“. А остальные вопросы не то что оставил, но не успевал. А надо было делать и их…»
Не знаем, сколько истины содержится в этом утверждении, особенно во второй его половине, ибо каждый смотрит со своей колокольни, да и ревность никому не чужда, но нечто подобное говорили нам и другие ветераны. Вот, кстати, интересная точка зрения (но как-то не запомнилось, кто её высказал):
«Учёба в артиллерийском училище и в ВИИЯ, война и последующая служба в войсках заложили в нём „военную косточку“, и мы это ощущали. Он не требовал, чтобы мы щёлкали каблуками и так далее, но любил надевать форму, хотя это и чрезвычайно редко было, но было.
Особенно сильно мы это почувствовали, когда он увлёкся, создал „Вымпел“. Кстати, в то время все западные страны создавали спецподразделения. Немцы после Олимпиады в Мюнхене создали что-то типа „Г-8“, потом американцы, а мы были чуть ли не последними. Появились группа „А“ и прочие…»
В спецслужбах всё достаточно непросто и таинственно, а судить, кто в чём и насколько прав, невозможно по той причине, что всё закрыто и засекречено. Мы закончим эту главу словами Валерия Владимировича Попова, понимающего в данном вопросе гораздо больше, нежели мы:
«Я однажды рассказал Юрию Ивановичу, что когда я начинал служить в Войсках правительственной связи, мой „учитель“ говорил: „Нет безвыходных положений, а есть безвыходные люди — и мы на них похожи быть не должны!“ Дроздов засмеялся: „Ты точно попал. Я всегда говорил, что ‘вымпеловцам’ слово ‘невозможно’ неизвестно. Нет такой задачи, которую вы не можете выполнить“. И он действительно делал всё для того, чтобы для разведки специального назначения непосильных задач не было. Не предполагалось, что можно не выполнить какую-то там задачу. Это был настрой, такой дух — военный, профессиональный, что у нас воспитывался и нам об этом постоянно напоминали.
А нашим „духовным отцом“, конечно, являлся Юрий Иванович».
Глава 17. «Он был абсолютный романтик»
Нечасто затрагиваемая тема — стиль работы Дроздова как начальника нелегальной разведки. Рассказывает Сергей Сергеевич Яковлев, вспоминая, как когда-то, в качестве куратора, он готовил разведчика-нелегала к выводу за рубеж:
«Мне что понравилось? Он и мне вопросы задавал, не только нелегалу: „А что думает куратор?“ Было видно, что не формально интересуется этим. Его больше всего интересовала информационная часть задания, какие вопросы надо будет осветить в ходе командировки, и работа с источниками — с людьми, в широком смысле слова. И он так на эти темы всегда с интересом смотрел…
Юрий Иванович был очень приятен в общении. Держался с сотрудниками не дистанцируясь — не показывая, что он старше по многим показателям…
Моё мнение о нём не изменилось на всём протяжении нашей совместной службы — с осени 79-го до июня 91-го».
А вот что вспоминал другой генерал — тот, кого мы называем Владиславом Николаевичем, и тоже про то время, когда генералом он ещё не был:
«По поводу стиля его работы — он во всё вникал. У него память была очень сильной. У меня были нелегалы, скажем так, в интересном месте… Когда я бывал в субботу дежурный по Главку — мы тогда ещё сидели в „доме 2“, на Лубянке, — Юрий Иванович предлагал: „Приходи в пол-одиннадцатого, в одиннадцать, я почитаю телеграммы, а потом мы по твоему делу покидаем шары“. (В выходной день на службе народу немного, проще общаться. — А. Б.)
Вот это было интересно! Мы наливали чай или кофе и начинали с ним „играть“, обсуждали: „А если так? А если нелегала вот туда, вот таким образом? А если для прикрытия сделать то-то?“
Я был тогда гораздо моложе — и мне в какой-то степени это льстило, что он со мной вот так обсуждал, что он соглашался с моими доводами. И вообще, „кидать шары“ было очень интересно, и мы проговаривали всё необходимое… Тогда я был заместителем начальника отдела и надо мной, соответственно, были начальник отдела, заместитель начальника управления, а потом только он, Дроздов. После всестороннего обсуждения Юрий Иванович говорил: „Вот так и пишем. Нелегалу — вот такую телеграмму даём, в резидентуру — такую-то“. Я говорю: „Но я же не могу от себя…“ — „А ты пиши от руки, пусть они поправят — а потом мы к нашему тексту вернёмся“.
Я не был его любимчиком, у него не было любимчиков, но раз пять мы вот так „шары катали“. Ему был интересен взгляд этого уровня».
Понятно, что генералы, «выращенные» (армейское выражение) Дроздовым, сохранили о нём самые добрые воспоминания. Но вот о стиле работы Юрия Ивановича говорит человек сугубо штатский, к Службе отношения не имеющий, — Елена Васильевна Кизимова, старший эксперт «НАМАКОНа» (о ней и о «НАМАКОНе» мы расскажем в следующей главе):
«Юрий Иванович был совершенно уникальный человек — во всём! Уникальные способности к работе с документами — возможность внимательного, осознанного чтения огромных массивов текста. Он даже как-то сказал мне: „Ой, Лена, что ты — я когда-то 900 страниц текста прочитывал за рабочий день“. Для меня, как нормального человека, сорок страниц — это я работаю, как бы фиксирую, а сто, если мне нужно вычитать какой-то текст, уже очень тяжело. Дикое напряжение! Дроздов, безусловно, владел техникой скорочтения. Он прочитывал все работы, что выпускал „НАМАКОН“, — обяза