нелегалов. Он вообще, по-моему, любил людей.
Скажу так: он прежде всего был человек. И настоящий офицер! Получается, что я его очень хвалю — но это моя точка зрения. Для меня он действительно такой».
Да, можно сказать, что с таким начальником только работать и работать! Но если бы всё зависело лишь от одного конкретного руководителя…
В сентябре 1985 года стало известно о предательстве сотрудника боннской резидентуры. В своей самой первой книге Юрий Иванович пишет так: «Я не назову его фамилии и имени. Просто ОН. В нашей стране продолжает жить и растить детей его жена, горюют престарелые родители»[304].
Фамилия появилась в последующих книгах Дроздова и в других источниках.
«В марте 1985 года предложил свои услуги ЦРУ очередной сотрудник ПГУ КГБ СССР Геннадий Вареник. Сын полковника КГБ, он в январе 1982 года был направлен в командировку в Бонн под прикрытием должности корреспондента ТАСС. Человек, по отзыву бывшего заведующего отделением ТАСС в ФРГ А. Григорьева, работящий и доброжелательный, он по приезде в Бонн сразу же активно включился в работу резидентуры. Вспоминая об этом времени, жена Вареника говорит:
„Сколько радости было, когда в январе 1982 года в КГБ ему сказали, что его посылают в Германию. Его отец занимал высокий пост в КГБ, и мой муж делал всё, чтобы тот мог им гордиться. В Бонне он просто выкладывался на работе, хотя остальные в его спецгруппе бездельничали и смеялись над ним“»[305].
Заключительная фраза жены, постороннего для Службы человека, просто ошарашивает. Но оставим её пока без комментариев.
А то, что радость от такой командировки была, сомнений нет. Поехать работать в Бонн, в центр Европы! Это же не куда-нибудь в Могадишо или в Бангкок! В Западной Германии жизнь красивая…
Однако, к сожалению, она вызывала у некоторых наших граждан неадекватную реакцию. Вот и майор Вареник захотел «красиво пожить». Потом, конечно, появятся рассказы про какую-то идеологическую подоплёку, хотя на самом деле всё упиралось в неизменные жадность и трусость.
«Вареник растратил казённые деньги — семь тысяч долларов — и был страшно напуган. На эти деньги он купил платье жене, новую мебель, одежду для дочерей и книги для себя. Наличных, выданных ему ЦРУ, с лихвой хватило, чтобы вернуть долги КГБ»[306].
В общем, Геннадий Григорьевич предложил свои услуги американцам — в качестве шпиона.
И вот ещё, как комментарий к утверждениям вдовы Вареника, слова о нём Юрия Ивановича, взятые из наиболее позднего издания:
«Осенью 1984 года я прилетал в Бонн, чтобы познакомиться с работой группы. Я обратил внимание на его жалобы, что работа по прикрытию не даёт возможности заниматься оперативной деятельностью, ни на что не хватает времени. Он подчеркнул, что завидует некоторым сотрудникам, у которых есть результаты. Я порекомендовал ему не завидовать, а проанализировать все свои связи и педантично заниматься оперативной работой, тем более что его личные и деловые качества способствовали этому. К сожалению, он выбрал другое: привыкнув легко жить за спиной заслуженного отца, испугавшись первых встретившихся на жизненном пути трудностей, он за „30 сребреников“ (7 тысяч долларов) продал героическое прошлое отца, боевых товарищей, жену и двоих детей»[307].
Теперь информация на ту же тему — только гораздо менее известная.
«Вычислить» предателя помог Олдрич Эймс — ценнейший советский агент в Центральном разведуправлении.
Николай Павлович, в ту пору — заместитель начальника отдела, оказался одним из двух человек на всё Управление «С», полностью посвящённых в суть вопроса. Вторым (вернее — первым) был генерал Дроздов. Остальных, кто привлекался к «решению вопроса», использовали «втёмную». Вот что рассказал нам Николай Павлович:
«Пожалуй, за все мои сорок лет службы это было самое тяжёлое время.
8 ноября 1985 года вызывает меня Юрий Иванович: „Слушай, мне надо из Бонна старшего в Москву вызвать — кого там оставить вместо него?“ А это моё направление, я его курировал. Говорю: „Вареника. Он там по пребыванию старше всех“. Дроздов мне: „Вот сказал — и никому больше не вздумай этого сказать! Сам загудишь туда…“ — „Чего?“ — „Предатель!“ — „Да не может быть!“ Я психологически в это не мог поверить! Это был удар для меня.
Юрий Иванович повёл меня в кабинет к Крючкову. Там мне всё было официально рассказано, и Владимир Александрович меня предупредил, чтобы я никому ни слова — в противном случае я буду подвергнут наказанию „вплоть до увольнения и лишения офицерского звания“! Мне эти слова хорошо запомнились.
Я получил первую задачу: встретить в аэропорту его жену. А её вывозили — она в истерике, видит, что что-то не так, вдруг мужа неделю назад увезли…
Возник вопрос: им только перед тем квартиру дали, они в неё даже не вселились, лишь какие-то вещи забросили. Туда её везти — или где раньше жили? Крючков сказал: „Следствие не располагает данными, что жена что-то знает об этом. Она-то здесь при чём? Сделайте всё, как надо. — И повторил: — Но чтобы никто, кроме вас, ничего не знал!“
…Первые полгода мы спасали людей — кого можно было спасти. Потом надо было что-то зашифровать… Основная проблема была в том, что нельзя было дать противнику узнать о существовании нашего источника — Эймса.
Напряжённость была страшная. Я сидел день и ночь и сам всё на машинке печатал. Была, к тому же, команда Дроздова: „Начальнику отдела — не показывать!“ А у меня с ним хорошие отношения были, мы и жили рядом, ездили на службу на одной машине… Но дело затягивалось, начальник отдела чувствовал, что что-то не так, а что скажешь? Категорически нельзя!
Я тогда объехал все основные резидентуры. Кстати, мы успели выхватить того самого нелегала, что по АЭС сработал. Американцы не сразу передали союзникам информацию, что получили от Вареника, но передали. Мы его вызвали на срочную встречу, сказали: „Назад не поедешь!“ — „Нет, у меня там шифр!“ — „Какой шифр?! Ты в наручниках приедешь!“ Очень тяжёлая история была…
Полгода шло следствие, но только перед самым судом опросили нескольких оперработников, кто его знал: учились с ним в Высшей школе, знали его отца, рекомендовавшего его на работу в разведку, в наше управление. Некоторые сознание теряли!
Когда подводили итог, следователи и руководство ПГУ не верили, что за шесть месяцев никто ничего не узнал. Потом нас даже в пример ставили».
1 октября 1988 года генерал армии Владимир Александрович Крючков стал председателем КГБ СССР.
Генерал, чьё имя не раз появлялось на страницах нашей книги, сказал:
«Крючков был хорошим начальником разведки — за исключением взаимоотношений с Дроздовым, и он был плохим председателем КГБ. Это моё мнение! Масштаб, на который он выскочил при Горбачёве, ему не соответствовал. Но ему казалось, что это тот же уровень».
К сожалению, многие люди стремятся перешагнуть порог своей некомпетентности, в результате чего отважный «батяня-комбат» становится плохим командиром полка, а журналист, легко и красиво писавший информации, превращается в автора нудных статей на темы морали…
Впрочем, многое также зависит от времени и обстановки: профессиональная некомпетентность увешанных орденами министров обороны мирного времени проявляется только с началом серьёзной войны.
Войны не было — было «крутое пике» великой страны. К сожалению, в менталитет нашего народа накрепко вошло понимание, что «кто поп — тот и батька», а потому каждый очередной лидер изначально вызывает всеобщее преклонение, длящееся затем уже по инерции. Ярчайший тому пример — последний «деятель ленинского типа» (была такая неотъемлемая характеристика для каждого очередного генсека ЦК КПСС) М. С. Горбачёв. Кажется, все видели и понимали, что он ведёт страну к краху — но так он её туда и привёл, не встретив на своём пути особенных препятствий и активного противодействия.
Вот какую характеристику Крючкову и тому времени дал мудрый Кирпиченко:
«Трёхлетнее пребывание Крючкова на посту председателя КГБ пришлось на период ускоренного распада нашего государства. Бездарного Горбачёва начинали покидать главные архитекторы перестройки, просто архитекторы и даже прорабы. На глазах исчезало наше главное достояние — стабильность жизни и вера в завтрашний день.
Крючков почувствовал зыбкость своего существования и очень быстро прошёл дистанцию от привычки, упоминая имя Горбачёва, неизменно присовокуплять к нему почтительное и „лично Михаил Сергеевич“, к участию в организации ГКЧП. Тревожные сигналы КГБ о положении в стране, естественно, доходили до сведения Горбачёва, однако никакого отклика на них не следовало, и постепенно руководство КГБ вынуждено было отказаться от сколько-нибудь активной реакции на происходящие события… Служба действовала вхолостую, а речи на коллегиях КГБ становились всё длиннее и длиннее и вызывали лишь раздражение у присутствующих. <…>
В условиях тотальной деградации нашей партийно-государственной системы Крючкову уже было некогда заниматься практическими делами разведки. Впрочем, в этом и не было большой необходимости: наши дела он хорошо знал, и вполне достаточно было от него получать краткие указания и рекомендации»[308].
Заметьте, что последняя фраза косвенно подтверждает вышесказанное: Владимир Александрович действительно был хорошим начальником разведки.
Вместо него в самом начале 1989 года руководителем Первого главного управления КГБ СССР стал генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин. Он был ровно на десять лет моложе Дроздова и принадлежал уже к другому поколению, войну не прошедшему, а потому имевшему совершенно иную психологию. Помните слова генерала Гиоргадзе, что на смену «старым операм» начали приходить «шестидесятники»?
Что ж, выпускник МГИМО 1962 года «по определению» не мог не быть «шестидесятником», а о Юрии Ивановиче коллеги до сих пор вспоминают как о «великом опере». К тому времени, однако, он уже становился и старым: 64 года — это немало и для генерала разведки…