все желающие. Нашлись энтузиасты — дело пошло.
Рассказывает руководитель ВПЦ «Вымпел» полковник Святослав Дмитриевич Омельченко:
«Мы взяли за основу методики подготовки личного состава Президентского полка, „Вымпела“, „Альфы“ — и адаптировали это под детей. Я противник „армейщины“ — не люблю, когда детей напрягают. Я им говорю: „У нас — чекистские лагеря. Строй есть строй, а так — нормальное общение“. Как у нас в „Вымпеле“ — по имени, по отчеству, без щёлканья каблуками. И так же у нас в лагере. Из полка мы взяли дисциплину и порядок. Что касается „Вымпела“ — взяли все подготовки, которые были у нас, к чему нас готовили — и горная подготовка, и десантная… Программу делали от простого к сложному.
Что дети особенно любили — это походы, и уже на второй, на третий день они в поход уходили. Перед этим применяли специальные тренинги, что брали ещё с КУОС — самые „изюминки“, на их основании сделали свою программу, названную „Специальный комплексный тренинг“, где один боец ничего не может сделать. Только групповое всё, только командой. Были интересные мероприятия, интересная программа — и это ребят объединяло.
За какие-то две недели в лагере мы давали больше, чем ребёнок получал в своём клубе за год».
«Вымпеловская» сеть действует сейчас по всей стране, о ней можно долго рассказывать, а мы коснулись этой темы потому, что к созданию и деятельности Центра приложил руку и генерал Дроздов.
Вспоминает Святослав Дмитриевич:
«С этой идеей я обратился к Юрию Ивановичу — после того как он уволился. Он выслушал меня внимательно и серьёзно к этому отнёсся. Идею поддержал, дал какие-то советы и порекомендовал, чтобы я ещё раз как следует всё продумал. Потом, когда я выносил эту идею, я попросил Дроздова возглавить попечительский совет. „Да какой я…“ — „Но имя! И потом, те советы, что вы даёте, — как раз это нам и нужно“.
Я приходил к нему один-два раза в месяц, докладывал о наших программах, о том, как всё идёт, развивается, — он меня внимательно выслушивал. На этих встречах к тому же он мне как будто лекции читал о том, что происходит в мире, делал для меня какие-то выдержки, где держал в поле зрения детское направление. Так что он создавал не только боевой „Вымпел“, но и детский „Вымпел“ и долгие годы направлял его работу в правильное русло.
Помню, он сказал: „Святослав! Ни в коем случае не брать ни копейки от зарубежа! Иначе — втянут. Дадут копейку, а потом всё сделают, чтобы запятнать это дело“. Потому никаких связей с заграницей у нас не было, хотя попытки были.
Центр набирал силу, Дроздов этому радовался и сводил меня с интересными людьми; например — с Вартанянами. Я и так дружил с Ботяном, но Юрий Иванович советовал, какие задачи с ним — ну и с другими — конкретно решать. Он передавал мне своих знакомых, которые и сейчас помогают мне работать, сводил с нашими вымпеловцами — ему же было известно, кто какие вопросы знает, кто в чём может помочь, и меня консультировал…»
Юрий Иванович привлекал к себе интересных людей, и понятно, что и между этими людьми возникали свои контакты — и деловые, и личные. Так, ветераны «Вымпела» заказали художнику Бирюкову портрет Юрия Ивановича для своего музея — к профессиональному празднику, 20 декабря 2002 года.
О дальнейшем развитии событий рассказывает сам Юрий Алексеевич:
«Не считаю этот портрет окончательно удачным, потому как времени не было, чтобы его довести. Так что, когда портрет открывали, я страшно волновался — думал, сейчас позорища не оберёшься. Открываем портрет, народ ликует, а Юрий Иванович меня обнимает и говорит на ухо: „Знаешь, никто меня никогда не писал. Для меня это настолько необычно — но приятно! Спасибо, Юра!“».
В книге отзывов этого музея Дроздов написал тогда такие слова:
«Время наше сегодня трудное и тревожное, но достойное для наблюдений глазами художника и для рук творца. Всё сделанное да пусть разбредётся по русской земле, осядет в домах и семьях, напоминая о событиях и людях периода сменяющихся эпох».
А вскоре Юрий Иванович попросил Бирюкова написать портрет Людмилы Александровны. У неё тогда начались проблемы со здоровьем, и Дроздов честно сказал, что боится её потерять… (Всё, однако, получилось наоборот, он ушёл первым.)
Рассказывает художник Бирюков:
«Он принёс мне чёрно-белую фотографию. Я когда набросал, в цвете раскрыл — показал Юрию Ивановичу. „Откуда ты взял цвет плаща?“ — „У меня такое ощущение…“ Приходит он в понедельник, приносит мне старый-старый плащ, висевший где-то на даче, отворачивает воротник, там, где не выцвело, — тот самый цвет! Тут уже я глаза вытаращил…
Он приехал ко мне через два дня после того, как я передал ему портрет, и рассказал: „Ушли дети, внуки, правнуки, остались мы вдвоём, я её на что-то отвлёк, достал портрет, поставил цветы, зажёг свечи, налил по бокалу шампанского, она заходит — и я ей открыл портрет… Мы всю ночь просидели с ней, до утра, держали друг друга за руки, и ощущение было такое же, как когда мы только-только познакомились. Это ни с чем не сравнить!“ Они словно бы вернулись в свою молодость».
Наши собеседники не раз говорили, что Юрий Иванович относился к Людмиле Александровне трогательно и с большой любовью.
Вот, в частности, что вспоминала Елена Васильевна Кизимова:
«Для Юрия Ивановича очень много значила семья — не в том смысле, как для наших власть имущих, а в совершенно ином. Он чувствовал огромную ответственность за сыновей, внуков — но не в плане опеки, которой не было. От излишней папиной опеки его дети не страдали, это точно — они самостоятельные люди, и для него это был принципиальный вопрос.
Недаром Юрий Иванович повторял: „Дети — цветы жизни, и расти они должны на улице“.
И нельзя не сказать про нежные, трогательные отношения с внучкой Настей…»
Один из наших знакомых повторил фразу, сказанную ему Анастасией:
«Дед никогда меня не воспитывал — я просто у него училась. Я всегда старалась быть рядом с ним, и я очень много слушала своего деда».
«Она много впитала от Юрия Ивановича», — подтвердил наш собеседник.
Возвращаемся к рассказу Елены Васильевны:
«Для Юрия Ивановича и Людмилы Александровны характерно было стремление никого не обременить. Они не позволяли себе быть обузой для кого-то даже в каких-то малых бытовых вещах. Команда „НАМАКОНа“ всегда была готова помочь Юрию Ивановичу в любых вопросах — просто даже сходить в магазин. Человеку за восемьдесят, это не так-то и легко. Но он не соглашался, хотя мы бы с радостью побежали — нет, сходит, всё купит сам. Ему вообще было не присуще желание заставить кого-то что-то за него сделать…
Он сохранял самостоятельность до последнего. Поэтому, кстати, некоторым казалось, что у него с детьми сложные отношения. Нет! Это было уважительное отношение, когда родителями уважается свободное жизненное пространство своих детей. Хотя, быть может, иногда это было обидно детям, потому как им хочется проявить свою заботу о родителях… В общем, такая палка о двух концах! Но это была их правда, было их правило. Дети — сами, мы — сами. Вот такой кремень, и таких людей я больше не знаю! Понятно, что если какая-то сложная ситуация — семья собирается и помогает друг другу…»
Действительно, когда мы разговаривали с одним из сыновей Юрия Ивановича, то нам было сказано так: «У отца — своя жизнь, у меня — своя».
Но многие ли из нас могут многое, простите за тавтологию, рассказать о своих родителях? Проблема «отцы и дети» не нами придумана, она весьма многосторонняя…
И вот что ещё рассказала Елена Васильевна:
«Нас всегда восхищали его отношения с Людмилой Александровной! Это было не просто огромное уважение — это любовь огромная, настоящая любовь, которая, мне кажется, не исчезла до последних дней. Это было восхитительно! На одном уважении такие отношения не строятся.
Не было дня, чтобы Юрий Иванович пришёл на работу и не позвонил Людмиле Александровне, что он доехал. Был также обязательный звонок перед тем, как он выходит, — он должен был сообщить, что вышел с работы. Причём он всегда звонил со стационарного телефона — и жена его примерно знала, когда он придет, когда должен быть дома. Это безоговорочно!»
Кстати, сказанное вполне согласуется с той характеристикой, которую дал своей супруге сам Юрий Иванович, назвав её «прямой, честной, немного резкой, отзывчивой, но непреклонной»[323].
Наверное, и хватит о личной жизни Юрия Ивановича? Не это ведь для читателя главное.
Хотя всё то, что мы могли рассказать и что можно рассказать, — кажется, уже сказано.
Валерий Владимирович Попов встретился с Юрием Ивановичем перед самым его уходом, и, понимая это, Дроздов был с ним предельно (но не до конца, потому как нельзя!) откровенным:
«В мой последний визит к нему в госпиталь мы проговорили более двух с половиной часов. Разговор был абсолютно профессиональным. Он с этой целью меня и пригласил».
Кое-что из этого разговора помещено в нашей книге.
Самым последним, кто навестил Юрия Ивановича в больничной палате, после Попова, был Герой Советского Союза Эвальд Григорьевич Козлов. Их разговор был недолгим, где-то с четверть часа, но что именно сказал тогда Дроздов, знает только его собеседник…
Юрий Иванович Дроздов скончался 21 июня 2017 года.
«Когда Юрия Ивановича хоронили, — рассказывает Бирюков, — я ребятам задал вопрос: „Когда был арестован Абель?“ Это тоже последствия его воздействия: какие-то факты, если порознь, они „ни о чём“, а если ты начинаешь анализировать, то бывает — накладываются один на другой, возникают какие-то параллели. „Ну, где-то в конце 50-х…“ Я говорю: „21 июня 1957 года. А Юрия Ивановича не стало 21 июня 2017 года! Ровно через шестьдесят лет — день в день!“ У нас мурашки по спине пошли… Что это? Такие вещи, которые объяснить никак нельзя».
Валерий Владимирович Попов говорит так:
«Не помню, кто это сказал, когда мы с Юрием Ивановичем прощались, что он был ювелиром. Не в смысле огранки алмазов или золотых изделий, а с точки зрения огранки информации — как аналитик. И конечно, он для нас — Патриарх, потому что именно он, никто другой, создал в Службе внешней разведки разведку специального назначения. Тому есть история и предыстория, но именно он сумел в нужный момент, в нужное время и с теми людьми, с кем можно было решить этот вопрос, — его решить…