Зайдель поднялся с неудобного стула, прошёлся взад-вперёд по комнатке, предназначенной для общения с подсудимым, и остановился перед Сташинским:
— Ещё одна деталь. Прошу вас: отвечая на вопросы, говорите неторопливо, делайте паузы, запинайтесь, подбирайте слова. Это ваша исповедь, ваше покаяние. Не барабаньте, как по писаному. Я краем уха слышал, что газетчики уже окрестили вас студентом-зубрилкой и негодным актёришкой… Но вы не обращайте на это внимания, я распорядился газет вам не давать.
— Герр Зайдель, как вы считаете, каков будет приговор? — Сташинский давно мучился, но всё никак не решался задать этот вопрос.
— Обвинение потребует пожизненного заключения. — Адвокат испытывающе взглянул на подзащитного. — Я буду настаивать на всемерном снисхождении. Президенту Ягушу нужно будет найти золотую середину.
— Что вы имеете в виду?
— Богдан, поймите, — Зайдель за месяцы общения со Сташинским уже привык, что этому парню всё приходится повторять по нескольку раз, — есть факт преступления, есть преступник, который не отрицает совершённого… проступка. Он заслуживает наказания? Безусловно! Но есть и заказчик преступления, который превратил… добропорядочного человека против его воли (заметьте, это важно!) в убийцу. Так кто заслуживает большего наказания? Именно — заказчик! Им в нашем случае выступает государство, которое ненавидят во всём мире… Курить хотите? Ах да, простите, всё забываю, вы ведь бросили. Молодец, я вам завидую.
— Как там Инге? — не обращая внимания на последние реплики адвоката, спросил Сташинский.
— О, опять забыл, простите. Она передает вам привет, Богдан. Я ею восхищаюсь, такое самообладание. Фрау — мужественная, сильная женщина. Берите с неё пример.
Кафе «Кунст-унд». 12 октября
— Фрейлейн Натали, я вам настоятельно рекомендую вот эти пирожные. — Доктор Нойвирт, представляющий в суде интересы семьи Бандеры, был сама любезность.
— Я избегаю сладкого, — тихо сказала Наталья, отодвигая блюдо.
— Вам рано ещё думать о фигуре, — улыбнулся адвокат. — Вы прекрасно выглядите.
— Спасибо, мэтр.
Нойвирт отхлебнул кофе и продолжил светскую беседу:
— Карлсруэ — замечательный город. Говорят, это самая тёплая местность в Германии. Климат просто превосходный!..
— Да, — безучастно кивнула Наталья, — я заметила.
— У нас, в Милуоки, сейчас тоже отличная погода, — вмешался в разговор господин Керстен, американский уполномоченный вдовы Бандеры Ярославы.
— Относительно вашего выступления на суде, — неприязненно покосился на своего коллегу доктор Нойвирт. — Простите, но я обязан высказать вам некоторые рекомендации. В понедельник вам следует быть в суде в чёрном. Это будет день траура — как раз три года со дня гибели вашего отца…
— Я прекрасно помню.
— Было бы неплохо напомнить об этом и участникам заседания. Расскажете вашу семейную историю, обязательно подчеркните религиозное воспитание, стеснённые условия жизни, голодные годы, болезни.
— Да-да, ваше выступление, Натали, должно быть по возможности лаконичным и… — Чарльз Керстен запнулся, подыскивая подходящее слово, — и трогательным, сердечным. О правовой стороне вопроса, международном резонансе, вызванном убийством вашего отца, позвольте позаботиться мне. Всё-таки я не только юрист, но и недавний член американского конгресса.
Нойвирт, переводя Наталье слова заокеанского коллеги на немецкий, эпитеты «трогательный и сердечный» заменил на «эмоциональный». И добавил уже от себя:
— Фрейлейн, обязательно напомните суду слова советского резидента Сергея, который, отправляя Сташинского на убийство, говорил ему, что дети Бандеры будут благодарить его за этот поступок. Не забудьте, пожалуйста.
— Конечно, — обречённо согласилась Наталья.
Внутренняя тюрьма. 13 октября
— Богдан, в понедельник у нас будет ответственный день. Вам будет предоставлено слово. Я сообщу, что вы хотите донести до мнения суда своё сегодняшнее отношение к своим… проступкам. Помните, мы уже говорили на эту тему?
— Конечно, — кивнул Сташинский. — Я могу пользоваться своими записями?
Доктор Зайдель покачал головой:
— Нежелательно, — потом добавил: — Лучше сделайте такой краткий конспект, вспомните студенческие годы. Только тезисы. Чтобы можно было незаметно подглядывать.
— У нас это называлось шпаргалки, — хмуро сказал Сташинский. Увидев недоумение адвоката, кое-как объяснил.
— Мне нравится, что вы не утратили чувства юмора, — улыбнулся доктор Зайдель. — Но к своему выступлению вы должны подойти максимально серьёзно и ответственно. Сказать вы должны будете примерно следующее: «До рокового октября 1957 года я, как и многие, видел в Ребете и Бандере (хотя нет, не надо персонифицировать)… видел в моих будущих жертвах врагов Советского Союза, врагов моего народа… Главным мотивом моих поступков был полученный приказ. После этого я пытался как-то оправдывать свои проступки, и порой мне это удавалось. Позже, когда пришло идейное и политическое прозрение, я осознал, что мои поступки ни с точки зрения политической, ни идеологической не имеют оправдания. Это были преступления. О том, что я глубоко сожалею по поводу содеянного, нет смысла говорить. Если бы этого не было, я бы не стоял сегодня здесь, перед вами…»
Зал судебных заседаний. 15 октября 1962
— Господин президент, разрешите? — Зайдель поднял руку.
— Пожалуйста. — Герр Ягуш согласно склонил голову.
— На мой взгляд, было бы целесообразно перед окончанием процесса дать возможность обвиняемому высказать своё мнение по поводу совершённых им преступлений.
— Разумеется. — Герр Ягуш пожал плечами. — Если вы желаете сказать что-либо, — он обратился к Сташинскому, — я всецело за.
Подсудимый встал:
— Высокий суд! Ранее, до совершения мной преступных деяний, то есть до октября 1957 года, я, как и все мои соотечественники, видел в этих людях, своих будущих жертвах, только злостных врагов советской власти и всего советского народа. Эти украинские эмигранты боролись против советской власти. Я получил приказ уничтожить их. Я обязан был его исполнить. Я давал присягу, я должен был защищать интересы своей страны. — Сташинский сделал паузу, взглянул на Зайделя и увидел, что адвокат одобрительно смежил веки. — Я понял, что совершил преступление. О чём я глубоко сожалею. Мне стыдно. Иначе я бы не был здесь сегодня…
«Хорошая память, — думал адвокат, слушая Сташинского, — прямо слово в слово. Немного, правда, переигрывает в искренности, но в целом неплохо».
Какая-то дама в зале саркастически фыркнула. Президент Ягуш, покосившись на своих коллег, предоставил слово обвинению — советнику краевого суда, представителю федеральной прокуратуры доктору Норберту Оберле.
Временами речь обвинителя вызывала не столько сострадание к жертвам террористических актов, сколько сочувствие к господину Сташинскому, которого заставили совершить преступление.
— Безбилетный проезд положил начало… бесконечному сплетению частично неотвратимых событий, частично преступных обстоятельств, что определило дальнейшее поведение посудимого и позволило ему вмешаться в судьбу двоих других людей… Задержание и допрос в советских органах госбезопасности фактически служили другой цели, а именно — завербовать подсудимого, склонить к сотрудничеству против украинского движения сопротивления, которое в то время вело партизанскую борьбу с советским господством… Ситниковский поставил его перед выбором: либо лишиться свободы вместе со всей своей семьёй и на долгие годы оказаться в сибирских лагерях, либо принять активное участие в борьбе против движения сопротивления. Обвиняемый выбрал второе — отчасти оттого, что полагал это движение бессмысленным, а отчасти потому, что думал, будто в собственных интересах и в интересах своей родины он должен поступать именно так…
Обвиняемый же выглядел безучастным, тупо уставившись в одну точку. Перечисляя сухие факты злодеяний, доктор Оберле не оставался бесстрастным обвинителем:
— Приказ совершить покушение он получил от Москвы. Позже высокопоставленный, как можно предположить, чин КГБ Георгий Аксентьевич вместе с обвиняемым пил шампанское за успешное завершение акции. Это ли не красноречивое подтверждение беспримерного презрения Кремля к чужой человеческой жизни?! Приказу Москвы обвиняемый подчинился… Возникает вопрос: можно ли себе представить, что этот интеллигентный и трезво мыслящий человек просто так, по собственной воле решил совершить столь злостное преступление? Нет и ещё раз нет! Он выполнял преступную волю преступного государства…
Адвокат Зайдель мысленно аплодировал обвинителю. Доктор Оберле, возвращаясь на своё место, мельком взглянул на мужчину, сидевшего во втором ряду. Лицо последнего не выражало ни малейших эмоций. Одобрение можно было прочитать, лишь зная язык жестов: кисти рук — «домиком». Оберле вздохнул и опустился в кресло, готовясь слушать речь своего коллеги, главного прокурора доктора Куна.
— Данный процесс явно выпадает из общепринятых рамок процессов, которые до сих пор слушались в федеральном суде первой инстанции… В центре обвинения стоят убийства Ребета и Бандеры, двух украинских эмигрантских руководителей, которые до своей смерти жили в Мюнхене. Преждевременный конец их жизни положил их земляк Сташинский. Обвиняемый не знал своих жертв лично, он ни разу не обмолвился с ними ни одним словом.
Оба погибших ничем его не оскорбили. Он не имел для своих действий никакого личного мотива. Идея убийства исходила от другой стороны — от организации, которая была заинтересована в смерти Ребета и Бандеры. Таким образом, речь идёт не о рядовом убийстве по личным мотивам, а об убийстве политическом. Обвиняемый был при этом только орудием организации… — Сташинский посмотрел на своего адвоката. Но Зайдель, поймав его взгляд, никак не отреагировал, — организации, которая хотела устранить, убить двух ведущих украинских политиков в изгнании. Люди этой организации, на службе которой находился обвиняемый, видели в убитых заклятых врагов Советского Союза и русского народа… Обвиняемому было заявлено expressis verbis, что Ребет и Бандера — по причине их опасного влияния на украинскую эмиграцию — должны быть устранены… Организация, на службе которой находился обвиня