Впервые Ольга Уткина показала, что переживает, – она хлюпнула носом и полезла за носовым платком. Вытерев глаза и высморкавшись, она снова заговорила:
– Наверное, я зря ее отпустила, но Катюху было не остановить: если она что-то втемяшит себе в голову, то это оттуда и кувалдой не выбьешь!
– Скажите, Ольга Ивановна, а не было ли у Кати врагов в Тихвине?
– У моей Катьки – врагов? Да вы смеетесь, ее все подружки ненавидели за то, что нос задирает, но чтобы убить… Нет, таких врагов у нее не было! Но разве хотели убить именно мою Катюху? Я думала, дело в ее отце… в смысле в настоящем отце, в прокуроре?
– Да нет, похоже, проблема именно в Кате, – покачала головой Лера.
– Господи, во что же она вляпалась?! Ну, разыскала папашу, пристроилась, чего же ей еще надо было?
– Вот это-то мы как раз и пытаемся выяснить, Ольга Ивановна. Скажите, вам знаком этот человек?
Лера вытащила из папки и выложила на стол фотографию Антона Гущина.
– Так это ж Антошка! – сразу же узнала парня Уткина. – А его, что… тоже?..
– Надеюсь, нет, но ему грозит серьезная опасность!
– Так он все-таки ее нашел… Вот уж не думала, что Катюха сбежала из Тихвина, чтобы снова замутить с Антошкой!
– А что, они встречались до отъезда Кати?
– Не совсем так, Антошка первым уехал. И правильно сделал, скажу я вам: там у них компания-то была не самая лучшая, того и гляди получилось бы то же, что с моим старшим сыном!
– А что с ним получилось такого?
– Сел он по малолетке, вот что.
– За что?
– За грабеж, вымогательство и… нанесение тяжких телесных – так, кажется. Не справлялись мы с ним, совсем не справлялись. Юрка ведь ему не отец: когда мы сошлись, Олег уже все понимал, поэтому отчим никогда не был для него авторитетом. Как он из колонии вышел, так и ударить мог Юрку, даром что тот инвалид… Я, честно говоря, вздохнула с облегчением, когда он съехал!
– А куда съехал?
– К девице своей, как сейчас говорят, гражданской жене. Я боялась, что он младших худому научит. Вот и мать Антона, Вера, тоже этого опасалась, ведь они с Олегом дружили…
– Так Антона, что, специально в Питер отправили?
– Ну да, специально. Катька тогда сильно ревела, ругалась, что мать его отослала, любовь им, понимаешь, поломала!
– Она, что, просто так, в никуда отправила сына? Он же мог запросто затеряться в большом городе!
– Да нет, что вы, не в никуда, конечно же! Она его к двоюродному брату пристроила, в лицей – он там преподает. Без такой крепкой связи, без блата то есть, Антошка бы не поступил. Он ведь девятый класс с грехом пополам окончил, но так никуда и не пристроился – перебивался случайными заработками, бедокурил с приятелями… и с Олегом моим, хоть у них и приличная разница в возрасте.
– Вы сказали, Олег сидел «по малолетке» – получается, больше не приходилось?
– Слава богу, нет, но… понимаете, мне кажется, что он продолжает тем же заниматься, просто умнее стал, да и в Тихвине не промышляет – ездит по соседним городам и в Питер… Но больше он не попадался, нет… Вы сказали по телефону, Катюха была беременна – от Антошки?
– Когда мы его найдем, то обязательно выясним, а до тех пор невозможно это определить.
– Ясно…
– Ольга Ивановна, а в какой именно лицей поступил Антон?
– В какой-то художественный… помню, что-то про Фаберже вроде.
Лера быстро открыла в телефоне «поиск» и прочла:
– Художественно-профессиональный лицей имени Карла Фаберже?
– Точно, он самый! На ювелира учился. А потом дядька его к какому-то ювелиру пристроил в подмастерья, потому как после учебы, как он говорит, ты всего лишь неограненный алмаз, а никакой не бриллиант! Я ведь все новости об Антошке только от Веры узнавала, потому что вот он матери позванивал, да и брат сообщал, что да как – не то что моя Катюха… Я даже не в курсе была, что они здесь встретились!
– Ольга Ивановна, мне понадобится телефон и адрес этого человека – ну, брата Веры.
– Я-то сама не знаю, но могу ей позвонить и спросить…
– Да, пожалуйста. И еще: посмотрите-ка вот на этот портрет… Это не фото, а рисунок, сделанный на компьютере, но вдруг вы видели этого парня?
Лера подвинула к собеседнице распечатанный портрет незнакомца, с которым сосед Роговой видел Катерину незадолго до гибели. Ольга Уткина взглянула и буквально побелела.
– Вам плохо? – всполошилась Лера. – Выпейте воды!
Ольга послушно сделала несколько глотков, и рука ее при этом сильно дрожала.
– Вы знаете его? – спросила Лера, когда женщина снова поставила стакан на стол. – Он тоже дружил с Катей?
– Это… это мой сын, – с трудом разжимая губы, пробормотала Уткина. – Это Олег…
– Олег?
У Леры в голове заплясали разрозненные кусочки мозаики, складываясь в общую картинку. Не хватало нескольких деталей, но сейчас это было не важно – важно разыскать Антона Гущина, и как можно скорее!
– Только не говорите, что Олег… – едва слышно пролепетала Уткина, покачиваясь на стуле.
– Что?
– Олег, он не мог… да, они с Катюхой никогда особо не ладили, но он не мог ее… Он не мог!
И Уткина снова схватилась за стакан с водой, словно он был спасательным кругом, а не стеклянной емкостью.
– Вы успокойтесь, Ольга Ивановна, – попросила Лера, слыша, как зубы ее собеседницы стучат о край стакана. – Я и не говорила, что Олег виновен в убийстве сестры, их просто видели вместе незадолго до преступления.
– Господи, ну зачем, зачем он ее разыскал?! – воскликнула в отчаянии Уткина. – Я так надеялась, то он оставит нас всех в покое! За каким лешим ему Катюха понадобилась?
– Вы кого-нибудь знаете из его друзей?
– Не знаю и знать не хочу! Среди них нет ни одного приличного человека, одни собутыльники да бузотеры… Остается только удивляться, как Олега ни разу вместе с ними не загребли после колонии! Если это он сбил с панталыку Катюху и Антона, если ее из-за него… Я никогда ему этого не прощу, никогда!
Севада никогда не бывал в Тихвине. Его представление об этом старинном русском городе ограничивались тем, что там родился композитор Римский-Корсаков – за это знание спасибо музыкальной школе! – а также тем, что в Тихвине и его окрестностях живут представители малочисленной народности – вепсы. Сперва он думал ехать на машине, но потом решил, что расстояние в сто восемьдесят километров лучше преодолеть на «Ласточке», поезде, который домчит его до места за три с небольшим часа.
Железнодорожный вокзал в Тихвине походил на своих собратьев в пригородах Питера – длинное желто-белое здание, построенное, наверное, в начале девятнадцатого века. От большинства похожих строений его отличало, пожалуй, очень приличное состояние – видимо, недавно фасад обновлялся, и общее впечатление сразу создавалось приятное, а ведь вокзал – визитная карточка любого населенного пункта! Первым, что попалось ему на глаза, оказалась мемориальная табличка следующего содержания: «Здесь, на станции Тихвин, 14 октября 1941 года во время бомбардировки эшелонов с эвакуированными из Ленинграда, спасая женщин, детей и раненых, пали смертью храбрых работники станции Тихвин». Дальше шли их фамилии и инициалы. Севада, чей прадедушка прошел всю войну, добрался до Берлина и закончил войну в Маньчжурии в конце августа сорок пятого, всегда с трепетом воспринимал информацию о Великой Отечественной войне – так были воспитаны три поколения его семьи. В электричке ему попалась брошюрка о достопримечательностях Тихвина, и он за три часа изучил ее от корки до корки – жаль, что нет времени осмотреть их все, но парочку монастырей он все же надеялся посетить, чтобы купить там для мамы и бабушки тихвинские иконки Богоматери, копии настоящей, хранящейся в Богородичном Успенском монастыре. Но сейчас его путь лежал туда, где был зарегистрирован Олег Уткин.
Старый двухэтажный дом барачного типа, давно и громогласно требующий ремонта, располагался на улице Знаменской. Тамара Горшкова, гражданская жена Олега, по информации, полученной от Ольги Уткиной, проживала именно там.
– Я не видела Олега около месяца, – сразу же сообщила Севаде молодая, но, судя по потухшему взгляду, уже успевшая хлебнуть в жизни лиха женщина. – Честно говоря, с тех пор, как он исчез, у меня как будто ярмо с плеч свалилось!
– Что, так сильно он вас допекал?
– Да как обычно, – пожала она плечами.
Они сидели в крошечной кухне, где едва умещались газовая плита, обеденный стол с двумя стульями да раковина, под и над которой располагались два шкафчика, явно знававших лучшие дни. Даже если представить, что у Тамары вдруг появились бы деньги на новую кухонную мебель, ее просто негде было бы здесь поставить! Севада задался вопросом, где же у нее холодильник, и решил, что он, видимо, в комнате, так как для него здесь просто не хватило бы места. На плите стояла кастрюля с супом, и Тамара время от времени вставала из-за стола и помешивала его покоцанной деревянной ложкой. Несмотря на общее впечатление бедности и неблагополучия, в кухне было чисто, да и сама Горшкова, если ее подкрасить, красиво уложить волосы и приодеть, выглядела бы весьма эффектно – жаль, что ей досталась такая унылая жизнь, и другой, судя по всему, уже не ожидается! Затасканный махровый халат, в который куталась молодая женщина, лишь подчеркивал безнадежность, поселившуюся в ее глазах. Севада всегда удивлялся, что многие люди, оказывается, дома ходят в чем попало, полагая, очевидно, что там никто их не увидит, кроме родни, а значит, и стараться смысла нет. В его семье было принято по-другому: родители и бабушка ходили в домашних костюмах, в которых не стыдно показаться и на улице, а когда требовалось вынести мусор, бабушка подкрашивала губы – вдруг соседи встретятся по дороге, а она не при параде!
– Сначала вроде ничего, – продолжала Тамара, методично помешивая варево в кастрюле. – А потом он снова начал пить, гулять со своими дружками, в общем… хорошо, что он уехал!
– Вы знали, что Олег Уткин сидел?