«Месснер никогда бы так не рисковал» — как сравнить, кто как рисковал? По эмоциональности описаний? «Он трезво оценивал обстановку» — а наши, что, все время навеселе ходили? «Но у советских альпинистов был другой подход: взятие вершины любой ценой» — что-то в советское время я такого не припоминаю. Наоборот, запросто могли не засчитать, если решали, что что-то не так. «Так нас учили, так нас воспитывали» — непонятно, в каких местах СССР вас ТАК учили и воспитывали. И кто вами ТАК занимался?».
Что сказать? Мы — всей командой! — Южную стену выстрадали. Мы прошли свой маршрут по нескольку раз каждый, чтобы все было надежно, безопасно. Ни о каких «авось» не было речи. Это в альпинизме не проходит. Ни тогда, ни сейчас. Кто надеется на «авось», отпадает (часто — в буквальном, роковом смысле) много раньше того уровня, какой был у наших ребят. Мы четко знали, на какой находимся горе. Понимали, что, как никто другой, достойны вершины. Но, конечно, не любой ценой. Если бы я мог предположить, что придется пережить Володе, что самому слегка «постригут» подмороженный палец, никуда бы не пошел. Мы были уверены в собственных силах, здоровье, опыте. Все это в итоге помогло вернуться. Но заплатить за успех пришлось дорого. Тем, что остался без пальцев Каратаев. Что не взошли, спасая его, Туркевич и Копейка — дважды находились за 250 метров по высоте от вершины и дважды вынуждены были повернуть. Тем, что больше мы с Мишей не ходили вместе. Но это уже другая история.
В лагере Каратаева ждала капельница, потом — экстренная госпитализация. Вертолет до Луклы и до Катманду. Аэробус из Непала в Дели. Прямого рейса в этот день не было, пришлось добираться с пересадкой (советский рейс — раз в неделю). Володя ослаблен донельзя, потерял 15 кг веса. Томительное ожидание самолета на Москву стало для него губительным. Работал кондиционер. Этого оказалось достаточно, чтобы Каратаев простудился, началась пневмония. Когда приехали в Москву, спасать пришлось не отмороженные пальцы, а Володину жизнь. Пока его вытаскивали из воспаления легких, на пальцах рук и ног началась гангрена… В базовом лагере Витя Пастух, снимая пластырь с Вовкиных пальцев, вздохнул с облегчением. Было видно, что они стали понемногу отходить. Не полностью, но все же. Может быть, первые фаланги и не спасли бы, но остальные, скорее всего, остались. Из-за пневмонии все усилия организма сконцентрировались на легких, пальцы же стали, как когти у орла. Черные, скрюченные…
Еще в базовом лагере мы получили сообщение, что с высоким достижением команду поздравил первый (он же единственный и последний) президент СССР Михаил Горбачев. Не скрою, было приятно, что альпинистов приветствует глава государства. Кстати, президентский указ о награждении наших ребят орденами за восхождение был чуть ли не последним документом разваливавшегося Союза. Наград удостоились не все — ордена советским гражданам полагались не чаще, чем раз в пять лет. А я и Миша Туркевич за Канченджангу в 1989-м получили ордена Дружбы народов. Орден Ленина, который получил Володя Каратаев, наверное, стал вообще последним в истории. Дата указа со списком награжденных — 21 декабря 1991 года, последний день существования СССР…
Занятые горой, мы не очень вникали в происходящее на равнине. В интервью, которые давали по возвращении, констатировали, что заканчивается эра экспедиционного альпинизма. Не замечая, что уходит в прошлое советская эра, рушится огромное государство. В нашем понимании тектоника соотносилась исключительно с горами, геологическими процессами. Тектонические сдвиги в обществе, перевернувшие жизнь миллионов людей, мы осознали, наверное, позже всех. По контрасту с 1982 годом. Наш триумф на Эвересте был, без преувеличения, триумфом всей огромной страны. Тогда гималайская эпопея была темой номер один на радио, телевидении, в прессе. А мировое достижение на Южной стене Лхоцзе за пределами СССР произвело куда большее впечатление, чем дома. Даже «Правда», главная газета страны, озаглавила заметку о нас «Сенсация, которую не заметили». Жизнь менялась стремительно и бесповоротно, соотечественникам было не до альпинистских побед.
Задумывая с Михаилом Туркевичем и Александром Шевченко нашу экспедицию, мы мечтали дать гималайский старт целой группе молодых перспективных ребят и обеспечить им блестящее восходительское будущее. Не представляли, что меньше чем через полтора года после экспедиции окажемся гражданами разных стран — России, Украины, Казахстана. Что многие наши планы разобьются о жестокие реалии «эпохи перемен». Не догадывались, что выбираться в горы станет и много легче, и гораздо трудней. А чтобы пройти по краю горных пропастей, потребуется сначала преодолевать бездонные финансовые пропасти. Но альпинизм научил терпеть и не сдаваться. Большинство из тех, кто сегодня жив, с горами не расстались. Прохождение Южной стены и двадцать лет спустя мои товарищи называют первым в списке личных восходительских достижений. Те, кто ушел — Михаил Туркевич, Виктор Пастух, — тоже оставались альпинистами до последнего вздоха.
… Эпопея на Южной стене уходила в историю. Участники восхождения, подлечившись, разъехались по своим городам. Только Володя Каратаев оставался в институте Склифосовского. Наш добрый гений профессор Владимир Леонович Лиминев, не раз спасавший альпинистов в своем отделении сосудистой хирургии, делал для него все возможное и невозможное. А Витя Пастух, сам пациент «Склифа», спас Володе Каратаеву жизнь уже там. Хорошо, они в одной палате лежали. Володе препараты вводили с помощью капельницы. Оказалось, на какое-то лекарство у него аллергия. Медсестра, ничего не подозревая, препарат ввела, свет выключила, дверь прикрыла и ушла. А у Каратаева остановка дыхания. Профессиональный докторский слух больного Пастуха и ночью не дремал. Если бы не это… Потом Володю у нас в Харькове лечили. Консультировали в Италии, спонсоры подобрали и подарили ему обувь. Володя о нас сказал: «Роднее этих ребят, этой команды никого нет и не будет. Такое пережить: сначала лбами сталкиваться, весь год за место бороться, а потом плечом к плечу — уже за жизнь бороться». Восхищаюсь его мужеством, жизнелюбием. Будучи инвалидом первой группы, Каратаев долго руководил горнолыжной школой в Дивногорске. Даже ходит на восхождения! Сейчас — на пенсии. Но живет активно, не сдается. По-прежнему летает на параплане! Может, мой сон про параплан на Южной стене был Володиным? Просто адресатом случайно ошибся?
ЧАСТЬ II
МОИ ЭВЕРЕСТЫ
НОВИЧКИ В ГИМАЛАЯХ
1981 год. Москва. Хорошевское шоссе. Претендентов в первую советскую гималайскую экспедицию обследуют в засекреченном Институте медико-биологических проблем Академии наук СССР. Там же, где и космонавтов. И сам отбор — как на орбиту, только еще придирчивее. Логично. В космос уже двадцать лет народ летает, методики отработаны. А чего ждать от «зоны смерти» на почти девятикилометровой горе Эверест, неизвестно. Под этим предлогом экспериментаторы вертят нами, как хотят. В буквальном смысле (меняя режимы в барокамере) и переносном, вовлекая в опыты, которые, по нашему разумению, никаким боком высокогорных проблем касаться не могут. Но об этом — только вечером, в своем кругу, доверительным шепотом. А так — ни-ни. Все пройдем, все стерпим ради Эвереста.
Чтобы побывать в любой точке планеты, нужны желание, деньги и время. Так думают читатели, родившиеся после распада Советского Союза. Им трудно представить, что выезд за границу может быть невероятной, редкостной привилегией. Для советских граждан все обстояло именно так. Как член сборной страны по альпинизму я несколько раз выезжал, как тогда выражались, «за бугор»: в Швейцарию, Францию, Италию, США, Болгарию, Польшу, Японию. В кругу друзей и знакомых это вызывало завистливые вздохи: везет же некоторым. Отбывающих тщательно проверяли, строго напутствовали. Инструктировали на все случаи жизни. Например, что делать, если в купе поезда, где едет советский спортсмен, входит молодая пассажирка? Немедленно выйти и потребовать у проводника перевести на другое место. Жаль, ни разу молодая пассажирка не открыла дверь моего купе. Мы все больше самолетами летали. Что приятно, за государственный кошт. Еще и командировочные в валюте получали — скромные, но все же. Экспедицию на Эверест тоже финансировало государство: экипировку, питание, гостиницы, транспорт и т. д. Нам оставалось всего ничего: влезть в игольное ушко многоступенчатых отборов в команду и, если это удастся, выполнить главную задачу — взойти.
Оказаться в Гималаях, воплотить мечту нескольких поколений советских альпинистов о высотном полюсе — это было круто. С начала пятидесятых годов прошлого века главные события мирового альпинизма происходят в Гималаях, Каракоруме. Но для отечественных восходителей самые высокие горы долго оставались закрытой книгой. Мы знали, что ни в чем не уступаем зарубежным коллегам, ходили с ними и в наших горах, и за рубежом. Но не на восьмитысячники! Авторами главных мировых достижений в альпинизме были другие. Нам оставалось только ревниво вчитываться в откровения Эрцога, Параго, Маури, Месснера… Мечтать: вот бы нам туда. В конце пятидесятых готовилась советско-китайская экспедиция на Эверест с тибетской стороны. Была создана команда, наши ездили в Китай на разведку. Начиная заниматься альпинизмом, не раз слушал рассказы ветеранов о совместных восхождениях с китайцами — они приезжали тренироваться в наших альплагерях. Наши ездили в Китай, там вместе ходили на семитысячники Конгур (7719 м) и Музтаг-Ату (7546 м). В КНР уже завезли снаряжение — рюкзаки, ледорубы… Через сорок лет в украинской экспедиции «Эверест-99» мы получили неожиданный привет из прошлого. Слава Терзыул на высоте 7500–7700 м нашел советский ледоруб 1959 года изготовления. Древко прекрасно сохранилось. Я выпросил находку и подарил друзьям-кубанцам в альпинистский музей Краснодарского юридического института. Там находка хранится и сейчас как память о несостоявшейся экспедиции на высотный полюс. Она была запланирована на 1959 год. Но начались волнения в Тибете. Следом грянул очередной политический катаклизм. Тогдашний советский глава Никита Хрущев побил горшки с китайским лидером Мао Цзэдуном. Идею совместного восхождения похоронили. Китайцы с нашим новеньким снаряжением весной 1960-го взошли на Эверест (правда, восходительское сообщество долго не признавало это восхождение). А мы ждали своего часа еще 22 года.