Таким мелким атомом — неделимой частицей, в эгоистическом, понятно, представлении — чувствуешь себя на «балехе», когда объявляют «белый танец».
— Дамы приглашают кавалеров!
Обычно ты выходишь на поиски партнерши. А тут ищут тебя. Под перекрестным надзором. Напряженка, точно перед вызовом на ринг. И оттого-то воспринимается довольно болезненно неторопливый проход мимо носа девушки, не соизволившей поднять тебя в танец со стула. Будто отвергли, в упор не приметили среди тысяч мелких атомов. Осматриваешься, с деланным равнодушием поворачиваешь голову и совсем некстати сталкиваешься с глазами конкурента на «счастливый билет избранности». В некоторых из них, представляется по душевной ранимости, таятся искорки усмешки, настоенной на злорадстве. И вдруг, безмятежно перебрасывая тебя из огня да в полымя, проступает на фоне цветастых платьев ОНА.
Да-да! Та, что вроде бы наведывается во снах…
Лицо? Ее!
Волосы? Ее!
И походка. И взгляд.
ОНА еще далеко. Ни рукой не достать, ни словом.
Только сердцем можно и ее притянуть к себе.
Идет ОНА вдоль примкнутых к стене в «позе ожидания» обормотов, тебя не видит, о тебе не думает. Выбирает.
Что ОНА, на самом деле, ищет? Принцы повывелись!
О чем думает? Разве мысли — подсказка для чувств?
Смотри сюда! Вот он — я, весь целиком, с притягательным сердцем-магнитом.
И сработало. Остановилась подле меня. И… Словно увидела впервые в жизни. А ведь и впрямь — впервые в жизни.
— Танцуете?
Ну, извините, кто на танцы приходит, чтобы сидеть в закутке? Танцуем! Мы, конечно, танцуем! А почему — «мы»? Что это еще за — «Мы, Николай Второй»? Ах, это выставился под боковое зрение типографский приятель-путаник, подтягивается к моей принцессе — авось, передумает и его пригласит. Все бы ему, ПростоФиле, списывать у меня сочинения, даже на такую вольную тему, как эта девушка. Но зря шалишь, дружок-корешок. Опоздал ты со своими намерениями.
Женское танго.
И… два шага вправо, один влево, убираю я незнакомку от его загребущих рук, вывожу на центр зала.
— Как вас звать?
— Лариса.
Еще два шага вправо, шаг влево, и веду ее, веду, ближе к эстраде, к тем трем заветным ступенькам, что позволят взойти мне на сцену, в закрытый для посторонних мир кудесников джаза из ансамбля «Комбо».
Там снова два шага вправо, один влево, и провожу ее за портьеру в соседнюю комнату, некогда служившую нам, аккордеонистам из вундеркоманды папаши Хайтовича, репетиционной. А затем…
Затем «умыкаю» девушку вовсе, вывожу на улицу, и дальше-дальше под темнеющим небом: парк, скульптурная группа с писунами-купидонами, театр оперы и балета, переходной мостик через канальчик, и на — скамеечку, напротив Латвийского госуниверситета. Здесь, под присмотром будущей своей «альма-матер», я обнял Ларису и, казалось бы, приклеился к ней навсегда, потеряв представление о реальности. Затяжной поцелуй, ничего не поделаешь. У него такое волшебное свойство: не воспротивишься, забудешь обо всем.
Спрашивается, что за наваждение нашло на меня?
Отвечу. Наваждение нашло и на нее: послушно следовала за мной, не пугаясь невероятного поворота событий.
Первое. Восхождение на сцену, к музыкантам.
Второе. Уход с вечера танцев, без всякого сожаления о потраченных на входной билет «башлях».
Все это, сотворенное с ней, показалось и мне диким. Но не сейчас, а на следующий день, когда я обрел дар логического мышления. А в минуты наркотического побега из танцевального зала я думал лишь об одном, чтобы у меня не украли Ларису. Вот и вытащил ее на подмостки, куда последовать за мной никто не решится, вот и увел от возможных конкурентов-соперников.
Какие же у меня были полномочия? Право восхождения на эстраду имелось законное, основанное на том, что я был человеком оркестра «Комбо». Мой брат Боря играл на саксофоне, муж Сильвы, моей сестры, Майрум — на бас-гитаре, я… Нет, отнюдь не на аккордеоне, а на кулаках при надобности поаккомпанировать по-боксерски. Но практически до этого не доходило, и я пребывал в роли «вольного стрелка Телля», свободного от ежедневных упражнений с подручным инструментом для дробления лицевых костей. Правда, я никаких приключений на свою голову и не искал, исчерпывающее удовольствие от кулачного боя получал и без того, вполне законно — на ринге, так что свои чемпионские полномочия чаще всего предъявлять и не приходилось вовсе.
Интересуетесь — почему?
Мы без секретов.
Причина проста. «Выступающие там и сям по нахалке» по большой части принадлежат к когорте тех пацанов, кто некогда к своим хулиганским замашкам примерял десятиунцовые кожаные перчатки, но дальше тренировочных спаррингов и пяти-десяти боев на «открытом ринге» не протиснулся. Любви к боксу, однако, эти парни не потеряли, и к своим противникам-победителям относились с должным для их среды пиитетом. Ведь эти противники-победители, завоевывая золотые медали, давали им возможность бахвалиться среди дружков в панибратской, я бы сказал, манере: «Надо же, Андрюша Долгов вышел в чемпионы Европы. А ведь я «по юношам» с ним на равных работал!» Подобное уважение многого стоит. Поэтому рижские боксеры имели карт-бланш, и хоть до глубокой ночи могли без опасения целоваться в парке.
Впрочем, случались и исключения. Поговаривали, допустим, что Алоизу Туминьшу, первой перчатке Европы в Белграде (1961) и финалисту европейских соревнований в Москве (1963), нос свернули на улице именно из желания посостязаться. Не в его, конечно, категории, первый полусредний вес, а в «тяже», и не один на один, а гуртом — пятеро против одного. Такая же передряга произошла и с многократным чемпионом Латвии в весе «мухи» Владимиром Третьяком. Но это, повторяю, исключения из правил. Посему я и вздрогнул, ощутив, что кто-то сзади, зайдя за спинку скамейки, положил мне руку на плечо.
От затяжного поцелуя оторваться трудно. Но когда вторично ощущаешь прикосновение постороннего предмета к своему телу, волей-неволей повернешься на зов судьбы, испытывая желание дать ему по морде.
«Морда» представляла собой пьяного мужика.
— Вы мое пиво скинули со скамейки, пока я пошел помочиться по малой нужде в кусты, — пошатываясь, сказал с уклоном в интеллигентность, чтобы не травмировать даму моего сердца. Нагнулся. Поднял с травы бутылку, показал ее нам — мол, все без обмана, опрокинул горлышком вниз, демонстрируя, что по нашей вине ни капли в ней не осталось.
— Одна бутылка в руках — лучше, чем две на витрине, — кивнул я, сглаживая обстановку.
Но…
— Ладно! Ладно! Хватит плавать по-собачьи! — вспылил мужик. — Гони «рваный»!
Я примирительно улыбнулся, догадываясь: передо мной специфический подвид бандитского рэкета, направленный на влюбленных. Эти воздушные создания, по худосочному представлению грабителя, готовы без сопротивления «разбашляться» на рублишко — лишь бы не испортить праздник первого свидания.
Но представление представлению — рознь.
По моим представлениям, тоже, быть может, худосочным и заимствованным из фильмов, не очень-то приятно признаваться в присутствии девушки, что карманы пусты. В особенности, на начальной стадии ухаживания. И я сделал вид, что полез в укромную боковину пиджака за деньгами. Затем с той же примирительной улыбкой развел руками.
— Бумажник дома забыл, — отозвался популярной киношуткой.
— Улыбка красит мертвеца, а тебе улыбаться нечего, — угрожающе сказал рэкетир и постучал лезвием ножа по стеклу.
Не учел человек-два уха, что дребезжащий звон бутылки отзовется во мне ударом судейского молоточка по медному гонгу. И пять секунд спустя, оглушенный нокаутирующим апперкотом по челюсти, свалился навзничь, головой в сторону театра оперы и балета, ногами к будущей моей «альма матер» — Латвийскому госуниверситету имени Петра Стучки.
— Пойдем! Пойдем! — заторопила меня Лариса, вся из себя еще разобранная, как и положено после гипнотического наваждения.
— Пойдем.
И опять, потеряв нить мысли, мы шли, как сомнамбулы. Назад к переходному мостику через канальчик, улочками Старой Риги, мимо древней церкви с золотым петушком на шпиле, к набережной, и вдоль по булыжной мостовой, к Интерклубу. Тут родная стихия, никто не прицепится и не начнет сшибать «рваный».
Стеклянная дверь. Ковровая дорожка. У стены полированный стол, за ним коренастый дядек в штатском, но с военной выправкой.
— Ваше удостоверение.
Предъявляю, хотя охраннику хорошо знаком. Здесь, когда газета на выпуске, мы чуть ли не днюем и ночуем.
— С девушкой?
— С девушкой.
— Сегодня ни одного иностранца.
Что мне иностранцы? Для меня и Лариса — иностранка. А то и инопланетянка.
«Привет, селенита!» — слышу в себе и радуюсь жизни.
«Привет! Привет! — отзывается во мне. — Курс — норд-ост, не ошибешься!»
И вперед по курсу…
Слева от входа — две редакционные комнаты «Латвийского моряка» и спортивный зал со столом для игры в пинг-понг, справа бар, где я мог посидеть и в долг.
— Курс — норд-ост, — сказал я себе, — право руля!
Флобер в 1852 году говорил: от «старой литературы» требовалось приправлять горькую мораль сахарной пудрой искусства, чтобы угодить французскому вкусу, а в задачи «новой литературы» входит обязанность перемешать гран поэзии с безвкусным порошком из общей морали и общих идей.
Флобер говорил. Продвинутые ученики его слушали. Присутствующий на лекции российский толмач переводил для своих не менее продвинутых современников.
Так рождался реализм. А потом в попытке привычного заимствования, однако перепутав кое-что в переводе, продвинутые потомки нашего толмача породили на российских просторах соцреализм — «изображение действительности в форме, доступной партии и правительству». И новый изм совершил невозможное: поглотил время, в котором мы жили. То, реальное, не приправленное фантастическими домыслами, превращающими на бумаге живого человека в биологический робот. И вот, если остановиться — оглянуться, то сзади откроется пустыня. А ведь как хочется взглянуть в глаза прошлому, увидеть его без ретуши, естественным, живым, и таким же, естественным, живым воссоздать на бумаге, чтобы вернуть уворованное литературе.