Этим и занимаюсь, помня: правда под ногами не валяется, она скрыта во времени.
А время — во мне. Из меня его уже не выкрадешь, такого соцреализма еще не придумано.
В небольшом баре, на десяток столиков, ощущение времени уходило на побывку в карман — к тому трояку, который обычно, когда был в наличии, контролировал количество выпитого. Никаких намеков на день сегодняшний: ни лозунгов, ни призывов партии — желтыми буквами на растянутом вдоль стены кумаче. Вроде бы, все должно быть наоборот, и воленс-неволенс, всяк сюда входящий обязан прикоснуться к азам политграмоты.
Но так казалось не посвященным…
Парадокс?
Отнюдь!
Попробуйте заставить какого-нибудь, предположим, сенегальского моряка, потомка африканских корсаров, поговорить о досрочной выплавке стали или взятых к празднику Октября соцобязательствах, и увидите, как лицо его вытянется, глаза выгорят до пепельной тусклости, и он опрокинет в себя, обрусев за одну политинформацию, граненый стакан водки. А начнете расписывать деяния миротворца Брежнева, тут же взорвется на плохом английском — хорошего не знает:
— Ай вонт герлс! (Хочу девочек!)
Здесь, в баре Рижского интерклуба, после принятия рюмочки выдержанного коньяка, возникало четкое убеждение: не мы идем по времени, а время — сквозь нас, как ренгеновские лучи.
Представьте себе, вы чиркнули спичкой, закурили сигарету. И это стало ежесекундной реальностью на тысячи лет, будто не наступило никакого прогресса в производстве зажигалок и в умственном развитии человечества тоже не замечено положительного движения. Отныне каждый раз, когда покорители четвертого измерения посетят вас в этот момент жизни, вы будете чиркать спичкой и закуривать сигарету.
Тут и зарыт наводящий на дурные размышления вопрос. Почему какому-то «письменнику», жалкому рабу гонорарных ведомостей, дано право изменять на бумаге ваши приоритеты и сочинять, в угоду литературному начальству, что в этот момент жизни вы брали повышенные обязательства по выполнению пятилетки в три года? Беспардонная чушь! Хотя бы по той немаловажной причине, что, чиркнув спичкой и закурив сигарету, вы сделали первый глоток, и освежающий «жигулек» покатил по пищеводному тракту в желудок, возвращая мозговым шарикам вращательное движение, а натруженному в аномальных ритмах сердцу нормальное бухтение — шестьдесят ударов в минуту.
Какие обязательства? Какая пятилетка? Какие «письменники»?
Я смотрел на Ларису. Она на меня.
Было приятно сознавать, что этот нескончаемый момент нашей жизни запечатлен в вечности. И годы спустя, допустим, сегодня, 13 февраля 2009 года, за полчаса до выхода в эфир на волнах «Голоса Израиля» — «РЭКА» моего авторского радиожурнала «Вечерний калейдоскоп», я смогу без всякого напряга погрузиться в августовский вечер 1968-го. И буду, позабыв о своей радиопередаче, пребывать там, в Рижском интерклубе, за крайним, у окна, столиком, и смотреть-смотреть на Ларису, смотреть на Ларису, которая смотрит на меня.
Нам и говорить не надо вовсе. Какая-то несуразица, какая-то необыкновенная глупость.
Глупость любви? Вполне возможно, и так. Найдите умных влюбленных, способных как-то обосновать свои чувства.
Прикиньте умом, вы прижимаете к себе девушку, неподотчетно ищете ее губы, целуете и при этом, в оправдании своих несколько нелогичных действий, вызванных внезапной страстью, пытаетесь объяснять, чтобы не обиделась, почему она вам понравилась. «У вас ровные ноги, отличная грудь — пятый размер. И в противовес Венере Милосской в наличии две приятные на взгляд и на ощупь женские руки».
Что последует дальше?
Последует: любви все возрасты покорны, а дуракам — любые географические широты.
Кстати, чем отличается влюбленный дурак — от еще не влюбленного?
Только тем, что рта не открывает.
Я смотрел на Ларису. Лариса на меня.
А официантка Катя, первая красавица Рижского интерклуба — золото длинных, спускающихся на плечи волос, зеленые глаза, черное приталенное платье до колен, белый кружевной фартучек, высокие каблуки — несла нам на подносе графинчик коньяка, кофе, пирожные.
Время, остановись!
На следующий день после того, как простой советский абитуриент ПростоФиля, толкаясь у стенда объявлений Полиграфического института, узрел через головы конкурентов, что успешно скатал у меня на экзамене сочинение, в нем активно заработал двигатель внутреннего сгорания. И бравый линотипист, набирающий вслепую, безоглядно бросился в разговоры о русской литературе. Тут же, в коридоре, в присутствии счастливых обладателей «пропускного бала».
Конечно, проще ему говорить о латышской литературе, о Янисе Райнисе, Виллисе Лацисе, Андрее Упите. Но избранная в собеседницы девушка, судя по всему, не присоединилась бы к этому разговору. А ему очень хотелось, чтобы она присоединилась. И для этого он использовал хитрый прием.
Увидев в руках избранницы синенький томик «Библиотеки поэта», небрежно ткнул в него пальцем:
— Читаем?
— Шо?
Девушка окинула ПростоФилю уже не «посторонним» взглядом. Затем, под воздействием оказанного ей внимания, продекламировала из сборника, видимо, незадолго до того вычитанное и еще свежее в памяти: «Любовь не встречи на скамейке, и не свиданья при луне».
— Да, — сказал ПростоФиля. — Молчать на эту тему нельзя! А кто написал?
— Щипачев.
— Кто-кто?
Латышских поэтов мой приятель знал — Ояр Вациетис, Имант Зиедонис, Марис Чаклайс. А из русских предпочитал помнить лишь двоих, зато главных. Назвать их по именам? Пожалуйста, Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич.
При этом, поднаторев на выпуске печатной продукции, наш Филя-линотипист умел перевоплощаться в личину неподкупных охранителей русского языка — корректоров, и снисходительно отзывался о современниках, зная не понаслышке, что грамматические ошибки в гранках их книг исправляют в типографии.
Явное неуважение к некоронованному королю советской любовной лирики задело девушку. Получалось, она увлекается тем, что следует сдать в макулатуру.
— Вы ничего не имеете знать о Степане Щипачеве?
— А! — махнул рукой ПростоФиля и сказал наобум. — В Союзе писателей он не является никем, кроме его члена.
Возникшая неловкость никак на парне не отразилась. Привык. Каждый раз, когда брякнет что-то, не подумав основательно, наступает подобная пауза. Но что делать? Менять одну голову на две в разных местах? Или говорить под диктовку суфлера? Ни тому, ни другому не обучен. А вот охмурять, как мнилось ему, умеет с молодых юных лет.
— Руна Рига, — сказал, перейдя на латышский, будто он уже диктор радио и телевидения.
— Что вы имеете в виду? — вздрогнула от неожиданности девушка.
— Говорит Рига.
— А я думала, вы назвали меня по имени.
— И по имени, — не растерялся ПростоФиля. — А как вас зовут, если не секрет?
— Рута.
— Это из Библии?
— С Украины.
— Вы приезжая?
— Одесса-мама.
— Это там, где Лермонтову памятник поставили?
— Вы меня убьете на месте! Пушкину…
— Меня больше занимает Лермонтов, — многозначительно заметил ПростоФиля и поднял вверх указательный палец, подражая профессору Гурскому.
— А что вас так сильно интересует в Лермонтове?
— О чем звезда с звездою говорит. Он писал — «говорит». А вот о чем — не написал. Может быть, в том разговоре какие-то космические тайны открываются.
— О братьях по разуму?
— Меня больше волнуют сестры, — сделал тонкий намек. — Я не гномик.
Рута растерялась, не соображая, как реагировать на игру слов. Малышке в смоляных кудрях было невдомек, что непроизвольная игра слов происходит с ее кавалером сплошь и рядом.
— Гомик? — наконец произнесла с напряжением в голосе.
ПростоФиля вопросительно повернулся ко мне, привычно ища подсказки.
Раскрывать тайны моего приятеля в отношении языка, на котором он собирается редактировать молодых и талантливых я не стал.
— Шутка, — пояснил. — Он у нас веселый путаник. Живет на ассонансах, балуется ассоциативными связями.
— Какими? — вырвалось у Руты.
— У меня никаких связей на стороне! — поспешил с оправданиями ПростоФиля.
— А в башке? — уточнил я и добавил к философской неразберихе стихотворного жару. — «И ассонансы, словно сабли, рубнули рифму сгоряча!»
— Кто сказал?
— Игорь Северянин.
— Обо мне?
— О тебе. Но еще до твоего рождения.
— Чего же ты с таким опозданием, только сейчас? Молчать на эту тему нельзя! Пойдем по назначению.
— Пойдем, обмоем.
И прихватив зардевшуюся Руту, которая владела русским, как родным, но на одесский манер, мы отправились в «Птичник» — кафе под открытым небом, напротив кинотеатра «Айна, в пяти минутах ходьбы от основного места свиданий всех влюбленных Риги — часов «Лайма».
— В доброте, но не в обиде надо жить повсеместно, — утверждал ПростоФиля, разливая мятный ликерчик, 87 копеек — сто грамм, по пузатеньким стаканчикам. — Будем!
— А шо? — отвечала Рута, крася яркой помадой закраину стопаря. — Умереть можно, как греет!
Мне было смешно. Я наблюдал за ними, и в голове на юморной волне крутилось: два будущих редактора, а о своем рабочем инструменте — русском языке — понятия никакого. Хотя… чего это я зациклился на языке? Преподавание на русском, да! А издательства — «разных» национальностей. В Латвии — латышские, а в Одессе, поди, есть и одесские. Так что все свои «смехуечки» засунь куда поглубже и не высовывайся, тоже мне Грамотей Иванович! Напряги память и припомнишь, что в детстве, небось, сам говаривал: «тудой — сюдой стороной улицы», под маму-папу, дедушку-бабушку, коренных одесситов неведомого поколения.
Озорное чувство сопричастности толкнуло меня в ребро, взяв пример с беса — напарника пожилых ухажеров. И я сказал:
— А мне этот ликер делает коники в животе.
— Шо?
Рута изумленно подняла глаза.
— Вы будете с Одессы?