— За Одессу я вам не скажу. Я буду с родины «Капитанской дочки».
— Это какой? Сони с Дерибасовской? Она большой у нас художник — продолжательница творческого почерка Айвазовского…
— Маринист?
— Да, маринист на суше. Вы знаете, что она мне говорила перед самым отъездом на экзамены? «Руточка, — она говорила, — я токо што носила передачу моему котику. Прямо в Допр. Так вы знаете, какая у него камера? Такой второй камеры, Руточка, нет на свете! Оттуда не хочется выходить».
— Сидит?
— Валюта. Продажа маминых картин иностранным морякам.
— А вы чем занимаетесь, Рута, когда не поступаете на заочняк в Полиграфический?
— По основной профессии я парикмахер.
— О! Заодно и пострижемся. А не обкарнаете?
— Я работаю без брака.
— Как это понимать?
— Да ведь оно ж потом отрастает.
— Хм, — насторожился я, получив в ответ колкую шпильку. — А не по основной профессии кем изволите быть?
— Убираю в типографии, той, что при газетном издательстве. На Пушкинской. Там до меня крутились Бабель, Багрицкий, Ильф и Петров.
— И примкнувший к Одессе-маме Паустовский?
— Вы и за него знаете?
— Я знаю за весь штат газеты «Моряк». Родственное издание. Я из «Латвийского моряка».
— Получается, вы — по профилю?
— Не понял.
— Шо тут не ясного? Чтобы поступать вне конкурса — нужен профиль. У вас — редакция, у меня — типография.
— У Фили тоже — типография.
— На заочняк нас пустят и за тройки.
— Простите, — пофасонился я. — Пока что у меня сплошные пятерки, только по-английскому четыре.
Не удержался и ПростоФиля:
— А у меня по-иностранному пятак. За сочинение — четвертак, остальное — тройки. Но кто из русских не любит тройку и быстро ездить? Назовите мне такого дурака?
— Филя! — напомнил я, — не пора ли повторить?
Мы и повторили. Мятный ликер идет хорошо, под кофе и булочку. Не пьянит, не путает мысли, под сердцем греет, в настрое — легкая агрессивность.
Я посмотрел на ручные часы, а затем на самые заметные в центре Риги — высотные часы «Лайма», подле которых у меня через пять минут встреча с Ларисой.
— Ребята, будьте!
— Были и мы пруссаками когда-то.
— Рысаками, Филя!
— Молчать на эту тему нельзя. Это ты — рысак, а мы из прусаков. Тевтоны по матушке! — парируя, сын латышского стрелка Давида Львовича Гутманиса продемонстрировал, что на сей раз не ошибся в значении сказанного. — Сходи в Дом черноголовых, на Амату, 5 — просветись!
— Пошел — побежал, — отозвался я на легком психе. — Сам сходи на фильм «Александр Невский»! Тоже мне, тевтон! Били, бьем, и будем бить!
— Не кипятись, — примирительно произнес Филя. — Не бери близко в голову тевтонов. Мой папа горел у них в газовой печке, в Освенциме. Ты же видел его лицо…
В Риге на свиданья не опаздывают. При всем желании — не ждешь больше пятнадцати минут. Таков закон. Пусть он и плох, но лучше придерживаться его, чем потом держаться за юбку и быть на поводке.
Не знаю, было ли Ларисе ведомо о неписанных законах Риги, но появилась она минута в минуту.
Соскочила с подножки трамвая, и…
— Здравствуй!
— Здравствуй-здравствуй! Как я заждался!
— Но я ведь не опоздала.
— Я ждал тебя со вчерашнего вечера, с момента, когда расстались.
— Ну, ты и говорун!
Мы стояли на трамвайной остановке, держались за руки, будто влюблялись заново. Возле знаменитых рижских часов так оно и происходит. Это известно каждому прохожему. Он непременно обойдет замершую — глаза в глаза — парочку, догадываясь: эти двое никого не видят и случайно толкнуть их — это разбудить зачарованную сомнамбулу.
Я воспринимал себя лунатиком.
Лариса воспринимала себя лунатиком.
И мы, оставаясь лунатиками, двинулись по улице.
Вверх, мимо газетного киоска и канальчика — к памятнику Свободы, мимо кассы Аэрофлота и магазина «Сакта». И — топ-топ — по тротуару вдоль Кировского парка, обогнули деревянный ресторанчик «Подкова» — прибежище моряков загранплавания, и — топ-топ — вышли на рижский Бродвей.
Дальше — топ-топ — перешли наискосок улицу Кирова и свернули к кинотеатру «Рига», в буржуазном прошлом «Сплендит палас».
Что сегодня показывают? О! Что и требуется. «Ромео и Джульетта», знатный фильм Франко Дзеффирели, очередь в кассу на километр.
— Тут билетов не достать, — огорченно вздохнула Лариса.
— А это мы сейчас посмотрим.
— Ты — что? — волшебник?
— Я не волшебник. Я еще только учусь, — вспомнилась мне фраза из послевоенной картины «Золушка» с Яниной Жеймо. — Подожди минуту.
Но кто будет ждать волшебника в стороне от творимых им чудес?
Лариса скользнула следом за мной в забитое людьми помещение, увидела, как я протиснулся к кассе, предъявил красную книжицу с золотым тиснением «Латвийское морское пароходство» и, отоварившись забронированным местами в десятом ряду, вывернул назад.
— Пойдем.
— Чудеса, да и только!
— Творить их своими руками — наша задача.
— Мичурин?
— Почти.
— А ты импровизатор.
— Я не импровизатор. Я еще только учусь. Мой брат Боря — импровизатор, джазмен. Да ты его вчера видела на танцах — саксофон. А я…
— Брось скромничать. Покажи мне твое удостоверение.
— Только в моих руках.
— А что?
— Ничего.
Не показывать же ей, право, что в графе «должность» стоит запись — «курьер».
Не понятно? Очень даже все понятно — се-ла-ви! — такова жизнь, как говорят французы, когда они под легким бодуном.
По штату я числился курьером, и это отравляло мое существование в мире прочих «разбойников пера».
Перевести меня в литературные сотрудники редактор «Латвийского моряка» Яков Семенович Мотель не имел возможности: два еврея для одной бассейновой газеты — непосильная ноша. Мне, правда, от подобных признаний начальства было — «ништ гит», а по-русски, «нехорошо», и я поставил категорическое условие: учредить меня литсотрудником не позже апреля 1969-го, ровно через год после поступления на службу в газету, иначе — гуд бай, товарищ Мотель! — я увольняюсь.
Забегая вперед, скажу: слово свое сдержал — 1 апреля 1969 года покинул стены редакции с уверенностью, что это — навсегда. Однако три месяца спустя, по личной просьбе редактора, вернулся назад, но уже…
Догадались?
Да, на должность литературного сотрудника. Выдержал, как говорится, характер и добился признания… Правда, на полставки. Именно так, на полставки взяли меня в штат, чтобы не раздражать отдел кадров. Вторую половину ставки выделили Юпитеру Езусенко. По национальному составу наш коллектив теперь полностью соответствовал лозунгу: «Создана новая общность людей — советский народ!» Латыши, русские, украинцы, евреи и даже один кореец Семен Огай, который почему-то говорил на идиш. Форменный интернационализм, ни одна партийная сука не подкопается.
Но это было в ту благодатную пору, когда я позволял себе раскрывать нараспашку редакционное удостоверение перед любым вопросительным носом.
А в данный момент, в августе 1968-го, стеснялся.
И впрямь, граждане-судьи, что за жизнь у человека с вечным пером в сердце? Богема относится к нему с известным пиететом, как к своему — поэт, журналист, юморист, люди читают его очерки, репортажи, фельетоны — на русском и в переводе на латышский, но стоит увидеть его корочки — вылупят глаза и скажут: «а мы-то думали…»
Дальше фантазируйте себе сколько душе угодно.
Вам легко фантазировать.
А мне?
Мне — больно.
23 года человеку. За плечами армия и два незаконченных ВУЗа — Рижский политехнический и Калининградский технологический рыбной промышленности. Впереди поступление на заочное редакторское отделение Московского полиграфического института. А не выйдет, так в университет, на журналистику. И всего лишь курьер — хм-хм! — но… с исключительными полномочиями по приобретению без очереди билетов в кино.
Итак, что мы имеем теплым августовским днем на выходе из кассы кинотеатра «Рига»?
В наличии у нас парень — гвоздь с уязвленным, по самую шляпку, самолюбием и девушка его мечты, слегка подраненная любопытством.
— Можно посмотреть? — Лариса попробовала выманить у меня красную книжку с золотым тиснением «Латвийское морское пароходство ММФ».
— Только в моих руках.
— Ты — что? — особист на вашем флоте?
Я вздрогнул. Этого еще мне не доставало! Но и признаться в «курьерстве» не хватало духу.
— С чего ты взяла, что я особист?
— Мой папа — особист. Тоже никому не даст в руки свое удостоверение.
Я с облегчением вздохнул.
— Вот оно что… Ты из военной семьи?
— А что?
— Понимаешь, Лариса… Вчера ты была в вечернем платье. А сегодня…
— Не нравится? Курточка, юбка, беретик. Все по фирме.
— Нет, я не о том. Ты мне хоть в каком виде нравишься. Просто я обратил внимание, что юбка у тебя какая-то… цвета хаки.
— Тут и думать нечего. Папаня получает раз в год отрез на шитье мундира. Материал — экстракласс! А цвет, ничего не поделаешь, военный. Ну, и…
— Папаня поносит и старый мундир, не развалится… Так, что ли понимать?
— Точно так. А дочкам подавай обновки. В магазине покупать — дорого, так дешевле, да и перекрасить могу, если цвет тебе не по нраву.
— Цвет — ничего. Я к нему в армии привык. — Мы поравнялись со штабом Прибалтийского военного округа, массивным зданием из широких гранитных панелей, и я спросил у Ларисы: — Твой папа здесь обитает?
— В данный исторический момент — да.
— А не в данный?
— В Калининграде.
— Ты разве не рижанка?
— Сейчас рижанка. А вообще-то из Калининграда.
— Я там в армии служил. В спортивной роте.
— Знаю.
— Понятно… Папа — особист.
— Не там ищешь. Я тебя на соревнованиях видела. Как ты отметелил чемпиона 11-й армии. Этого… как его?
— Сержанта Ракитенко.
— Его самого…
— А-а, вот оно что… Поэтому и пригласила на танцах?