— Что-что, папочка? Я тебя не слышу! Как умерла? Когда? П-а-а-а-па! Ма-а-а-мочка!
Маму похоронили без меня, в далёком Забайкалье. (И я не стояла на холодном ветру над могилой, куда опускали мамочкин гроб, и не бросала мокрую украинскую землю в глубокую яму мамочкиной могилы…)
Случилась у меня и большая любовь, и, как и бывает у большинства людей, — несчастная.
И, как повествуют нам многочисленные телевизионные сериалы, я вдруг поняла, что беременна, и решила рожать ребёнка, полагаясь только на свои силы. (Заметьте, — не бросилась с головой в другие отношения, чтобы «забыть», не вышла замуж скоропостижно, чтобы «назло», как в реальной жизни, а мужественно пошла своей дорогой навстречу такой далёкой, но «своей», вымоленной любви…)
— Мамочка! Ребёнок у тебя родился с особенностями. Сейчас его оперируют — огромная гематома в мозгу. Понимаешь, деточка, могут быть последствия… — мой гениколог, пожилой добрейший дядька, принимавший тяжёлые роды, ласково говорит со мной, поглаживая руку.
Это — приговор.
Пока мой сын — аутист — рос и развивался своим особенным, одному господу ведомым путём, я дала себе обещание-обет: если я не смогу развить его способности до такого уровня, чтобы мой ребёнок смог пойти в обычную школу, то грош мне цена — тогда и жить не стоит…
Работая в научно-исследовательских институтах, я вышла на уровень «свободного художника» (это когда ты работаешь над статьями в толстые научные журналы: написал статью, оформил патент — свободен на определённый период времени). В свободное от статей время я изучала систему развития детей по школе Марии Монтессори.
— Мамочка, вы можете научить вашего ребёнка ходить и говорить, но уж петь, читать, писать — никогда!
Мой ребёнок смог пойти не только в обычную школу, но и в английскую гимназию с конкурсным отбором, и в музыкальную школу, и в художественную студию…) Наработанные навыки я стала применять на других детях, брать учеников, писать книги по педагогике. Экономика страны трещала по швам, начинались девяностые годы…
НИИ оставлен навсегда, я — на «вольных хлебах».
— Куда тебя несёт? Какие вольные хлеба: одна, с ребёнком, в Москве… Пропадёшь!
Пропадала я «под фанфары»: запись в школу-студию по дошкольному воспитанию по системе Монтессори проводилась под милицейским контролем: люди ломились в помещение клуба, где проходила запись, тысячами. («Иди спасай жену! — кричал друг моему мужу на Украине в тот день, когда шла запись в мою школу-студию. — Раздавят! Там толпа напирает — несколько тысяч ломятся на запись!»)
Обещание не выходить замуж, данное себе когда-то давно, после смерча несчастной любви, пронёсшегося надо мной в молодости, давало свои плоды — я была свободна, деятельна, успешна. Бизнес процветал, хорошие деньги зарабатывались репетиторством. Дом, машина, положение в обществе. Папа умер, оставив мне небольшое наследство (В реальной жизни родители мои золотые были хлебосолами-бессребрениками, иногда не имеющими ни гроша за душой…).
— Послушай, английский у меня неплохой, у сына тоже. А если мне попробовать в Америку? Ну, будет трудно поначалу: посудомойкой там, попы подтирать… Но я же всё-таки — научный сотрудник! Прорвусь! Как это всё делается? — я сижу в кабинете моей подруги, связанной по роду своей деятельности с загранпаспортами и визами.
— Я слышала, это стоит больших денег…
— Давай документы! Будут тебе визы. Сделаю для тебя, чего бы мне это ни стоило!
А стоило это моей подруге свидания с одним мерзопакостным чиновником паспортного стола, который давно добивался её и только и ждал удобного случая… (Всё правда, так и было в реальности, — изменены только города и страны).
В Америке поначалу было беспросветно трудно — посудомойка, курсы английского, первые работы по специальности, плохие квартиры и вот, наконец — успех и чудо! Я принята в лабораторию NASA!
Лаборатория располагается в Коста-Рике, почти что в джунглях. Живу я в аккуратненьком бунгало на берегу Тихого океана. Работа моя — в часе езды по хорошей дороге в северной части страны. Во дворе — конюшня для нескольких чудесных коста-риканских лошадок…
Я — на связи с братом по скайпу. Скайп барахлит — провайдер интернета в Чите — не бог весть что:
— Да, я прилетаю! Рейс из Амстердама. Номер рейса и время прибытия — электронкой! Я прилетаю одна. У сына свои дела, да и Байкал ни о чём ему не говорит… А мне нужно! Я же обещала: и Байкалу, и папе…
…Закрываю скайп и виртуальную русскую клавиатуру. Договорилась с братом вылететь на Байкал из Амстердама. Он прилетит в Амстердам из Украины, я — из Израиля. И он, и я — чувствуем, что нам необходимо побывать на Байкале и в Забайкалье — У-ку-рей!
Дед любит рассказывать мне о своей молодости. А что ещё делать длинными тёмными вечерами при свете самодельной свечи? Когда спальный район нашего пригорода погружается в темень, а сторожевые башни обнесённого колючей проволокой промышленного центра освещаются единственной в городе автономной электростанцией, самое время предаться воспоминаниям о весёлом прошлом деда.
Я не всегда понимаю, о чём он говорит.
— Дед, расскажи мне ещё раз, что такое «всемирная сеть»? Это что — такая сеть, которая висит в нашем сарае, но по которой течёт ток, как на башнях охранников? И почему она «всемирная» — она покрывает все посёлки и деревни?
Дед задумчиво смотрит на меня и тихо говорит:
— Мне сложно объяснить тебе это, внучок. Твоё поколение не знает, что такое электричество в доме, не то что «всемирная сеть».
Он тяжело вздыхает и бредёт на улицу, осматривать, целы ли амбарные замки на сарае, где хранится «наше всё».
«Наше всё» — это аккуратно расставленные и тщательно смазанные оружейной смазкой стволы, висящие на стене нашего сарая, и стенд с пистолетами и револьверами. Мы считаемся зажиточной семьёй, у нас много оружия.
Ради этих самых стволов родители мои вкалывают день и ночь за колючей проволокой.
Дед говорил, что когда в домах было электричество, жизнь была совсем другой. В домах посёлка горел свет, работали какие-то умные машины — стирали, собирали пыль, готовили.
Мне трудно поверить, что правительство могло разрешить такую бездумную трату энергии. И откуда же тогда брать эту самую энергию, если вся она должна идти на вооружение?
— Когда я был молодым, — дед вернулся с обхода, — наша страна вооружалась против других стран, чтобы быть готовой к любой военной провокации. Было много оружия: наземного, подземного, надводного и подводного. Большая часть финансов государства уходила на это.
Я не совсем понимал, что такое государственные финансы и финансы вообще:
— А что такое финансы?
— Ну, как тебе объяснить? Финансы — это денежные запасы, которыми можно покрывать затраты производства, платить зарплаты. Ах, боже ж ты мой, ты же не знаешь, что такое зарплаты! — дед плюнул с досадой на грязный пол нашего жилища.
Дед был неправ — про финансы, деньги и зарплаты я читал в одной из немногих книг, сохранившихся на нашем чердаке со времён молодости деда. По этим книгам я и учился читать. Немногие в наше время умеют читать.
Зато считать стволы умеют все:
— У нас триста двадцать стволов! — гордо кричит пацан с нашей улицы, когда ребятня выбегает на улицу в летний день.
— Ствол стволу рознь, — солидно заявляет крепыш, сын мастера оружейного завода, — У нас дома есть пушка с ручным управлением — отцу выдали за многолетнюю безупречную службу.
Все смущённо замолкают. Пушки у нас нет. Мои родители вкалывают день и ночь, но в конце месяца приносят в дом только по одной единице огнестрельного оружия и немного съестного, что им выдают за колючей проволокой: крупы, макароны, сгущёнка. Это всё из бессрочных военных запасов, которые были «расконсервированы» пару лет назад.
Ещё у нас есть небольшой огород, где мы с дедом выращиваем картошку и лук. Вот эти съестные запасы да оружейный сарай — это и есть «наше всё». А как же иначе? Все так живут.
— Когда страна вооружилась до зубов, — продолжает свой рассказ дед, — она стала вооружать другие дружественные ей страны.
— Как это — дружественные? — я рад, что поймал деда на несуразице. — Ты же сам говорил, нет никаких дружественных стран! Все воюют со всеми. Это закон жизни.
— Ох, и умный же ты у меня! — дед ласково гладит меня по голове грязной заскорузлой рукой с обломанными ногтями, — Ну да, ну да, просто мы стали продавать своё оружие по всему миру. Мир стал похож на пороховой склад: чиркни спичку — и он взорвётся! Армии многих стран были вооружены до зубов нашим оружием и своим тоже. В подземных бункерах земли хранилось его несметное множество! Это называлось тогда «гонкой вооружений».
— Это ты мне уже рассказывал, — я с досадой дёрнул плечом. — Ты каждый раз доходишь только до «гонки вооружений». А про твою жизнь в доме с электричеством и бегущей из кранов горячей водой никогда не рассказываешь.
— Это потому, что ты не поймёшь, — он вздыхает и ложится на топчан, лицом к стене.
Я иду на крыльцо посчитать звёзды и помечтать о том времени, когда электричеством освещались дома и улицы, как говорил дед.
Утро следующего дня выдалось весёлым и солнечным. Я вышел на улицу поиграть с соседскими ребятами в мяч. Невесёлые покосившиеся домишки скрывались за пышной зеленью полуодичавших садов.
— Дашь поиграть? — из-за забора на меня смотрели с опаской глаза соседа-сверстника.
Родители и дед говорили мне часто, что лучше мне сидеть дома. А то мало ли что…
Однажды мой мяч, кое-как собранный моим дедом из тряпок и обрезков кожи, тяжёлый, неповоротливый, грязный, серьёзно повредил губу этого самого соседского мальчишки. Из губы хлынула кровь. А в конце недели родители пацана, вернувшись на выходные домой, открыли стрельбу по нашему дому. Они не жалели патронов и палили куда ни попадя, выкрикивая: