Алекс отключил анабиотик. Теперь он знал, что нужно спасать в первую очередь, для чего жить.
Вот уже несколько недель, как Алекс работал над новой шкалой анабиотика. Семинары, лекции, сложные организационные дела клиники — всё ложилось на хрупкие плечи его большеглазой жены.
Он жил почти отшельником в квартире над морем и только изредка делал какие-то срочные звонки. Работа поглощала все дни и ночи, все его мысли. Шкалу прибора пришлось полностью переформатировать с учётом огромного разброса по времени, который вносил камень и его субстанция во всю идею анабиотика. Да и аромо-масла, его помощники, должны били видоизмениться — стать самыми яркими, насыщенными, неповторимыми представителями того отрезка временной шкалы, на который они работали.
Сын сейчас тоже помогал ему. Рылся в Википедии. Нет, не в той, общеизвестной, где можно «погуглить» и найти банальные данные обо всём на свете. А в экспериментальной, ещё не доступной общему числу пользователей, серверы которой работали только по специальному паролю, выдаваемому футурологам, культурологам и… психологам.
— Странно, почему психологам тоже? — спросил Алекс у жены, которая занималась его допуском.
— Я думаю, — услышал он её нежный мелодичный голос в телефоне, — чтобы иметь инструменты, которые помогут снять стресс человека от этих мега-расширений, — просто сказала она.
Он понимал, о каком стрессе идёт речь. Живая и неживая природа сливались в его нынешнем представлении о земной жизни в одно целое. Существование на планете представлялось одним пульсирующим живым организмом, в котором всё связано со всем. Привычные понятия медицины, истории, философии видоизменялись и становились в его мозгу какими-то частностями от чего-то значительного.
— Понимаешь, я чувствую себя усталым, разбитым и очень маленьким. Нет, я не выдумываю. Камень перевернул во мне что-то. Лучше бы я туда не залезал! Чёрт меня дёрнул к этому ягелю! — Алекс устало прикрыл глаза. — Да, я зависну здесь ещё на какое-то время. Прости.
Жена тихонько вздохнула и сказала:
— Хорошо. Ты только позвони профессору Дову — помнишь, вы встречались на конференции НАСА в Коста-Рике? Он просил связаться с ним по вопросу, который, судя по всему, может тебя заинтересовать.
Дов ответил только на третий звонок. Голос его был усталым и каким-то надтреснутым, лишённым выразительности:
— О, дорогой Алекс! — обрадовался он, когда понял, кто оторвал его от бесконечных размышлений и тупика, где он находился всё последнее время.
— Ты-то мне и нужен! Помнишь, ты говорил как-то о генной памяти аромо-материалов, о цивилизации камня и вообще — соединял ограническую и неорганическую жизнь в одно целое? Я тогда отнёс это к чудачеству. Гениальный экспериментатор, как ты, может себе позволить. Но у меня вдруг возникла идея, связанная с информацией ДНК и шифров крови, и прочего, чем нашпигован человек. Понимешь, а камень…
Они договорились вылететь на Урал, на шельфовые разработки самоцветов через пару недель. У Алекса было время, чтобы собрать ещё один анабиотик. Для Дова.
Он не видел свою девочку уже почти месяц. И если с сыном у Алекса ещё были какие-то разговоры по телефону, что касались прогнозов футурологов в их тайной закрытой Википедии для экспериментаторов и шизофреников, ищущих альтернативные пути понимания мира, то дочка, его нежная чувствительная девочка…
— Пап, как же я хочу тебя видеть! Когда же мы, как раньше, поедем общаться с природой? Я так скучаю по нашим общим вылазкам! Знаешь, я видела во сне недавно, что в моих венах течёт какая-то смола, живица, что-то такое прохладное! Я чувствовала, что я превратилась в дерево и мне было так хорошо! Я чувствовала, что в моих венах течёт жизнь!
В аэропорту было огромное количество пассажиров. Потоки прилетевших струились сквозь потоки улетающих. И эта суета, и эти люди со своими сиюминутными делами были понятны Алексу.
Он, жена и дети стояли, прощаясь перед его отлётом, как остров среди океана. Обнявшись. Перетекая один в другого живицей, смолой. Его семья. Его жизнь.
С Довом они встретились уже непосредственно в аэропорту после пересадки. Самолёт летел на Урал, к обилию самоцветов, изумрудов, карьерам и шахтам, к венам каменистых гряд.
Дов держал в руке анабиотик, осторожно и недоверчиво. Они были в бизнес-классе одни. Два бортпроводника улыбались им услужливо и даже как-то заговорщически:
— Попробуйте сок этого древнего экзотического фрукта. Мы получили экспериментальную партию только вчера. «Из Мексики», — говорила милая девушка-стюардесса. Он и в банке сохраняет свои мистические свойства — проникать в суть вещей».
Оба рассмеялись:
— Тащите сюда свой сок! Это нам сейчас точно не помешает! Да плесните туда немного текилы — тоже окрыляет воображение!
Сок был терпким, горьковатым, но при этом удивительно вкусным. Стюарт повторял и повторял заказ, пока оба не откинули сиденья, чтобы немного вздремнуть перед прилётом. Обоим снились горы и шельфы, и каменная кровь, что течёт в сердце скалы и несёт в себе генетический код времени планеты.
Добираться до места назначения, где Алекс и Дов наметили проводить свои эксперименты, пришлось довольно долго. Дорогу назвать комфортной было нельзя. Да и машина, хоть и с высокой проходимостью, уже явно выработала свой жизненный ресурс.
Вид на горы, древние и улёгшиеся невысокими относительно хребтами, успокаивал и настраивал на философский лад.
Выбор места эксперимента пал на Уральские горы не случайно. Это были, с одной стороны, дневние горы палеозойского возраста с сильно смятыми, кое-где нарушенными разрывами. С другой стороны, они были живыми, растущими, меняющими свой облик.
И вся информация об этих изменениях хранилась в шельфах драгоценных и полудрагоценных камней, как в ДНК человека хранится информация об особенностях его организма. Как в вене хранится его генная история. Дело только в том, что прочесть историю живых гор можно только выведя анабиотик на максимальные временные режимы. Для этого они с Довом здесь, в геологическом лагере.
— А ты и вправду живёшь в джунглях Коста-Рики в кэмпингах работников НАСА? — у молодого геолога глаза почему-то разного цвета. («Наследство от бабки-шаманки», — смеётся он).
— Хотел бы я хоть на день оказаться в джунглях Коста-Рики!
Дов с удовольствием рассказывает этим молодым симпатичным ребятам о чудесном единении всего живого в Коста-Рике:
— В этой стране у всякого живого существа есть свобода и право на жизнь!
— И у крокодилов?
— Да, и у крокодилов. В реках, где они, в основном, обитают, крокодилы не огорожены вольерами. Их подкармливают, само собой, чтобы они не сильно хищничали, но если к берегу близко забредёт корова…
— Основные законы страны относятся к правам животных. Для сохранения всего живого в этом раю на земле.
Слушатели сидят у костра рядом с временными домиками экспедиции и завороженно слушают учёного.
— А чем занимаетесь именно вы? — внук шаманки внимательно вбирает каждое слово, вороша угольки костра.
В костре печётся картошка, которая Дову очень по вкусу. И Уральские горы учёному очень по душе, хотя звёзды на небе здесь не такие яркие и выпуклые, как на Коста-Рике.
— Я занимаюсь, в основном, генной памятью биологических видов. А вот теперь, с подачи моего друга, хочу поучаствовать в экспериментах по генной памяти земли и в неживой природе.
Слушатели обескураженно молчат. И лишь внук шаманки ничему не удивляется:
— Я знаю, что душа и память есть и у горы, и у дерева, и у камня. А вода, как кровь земли, несёт в себе всю информацию. Драгоценный камень — это накопитель, как сервер, всех событий и действий. Я поэтому и в геологи пошёл. Хочу научиться всё это считывать. Хотя бы для того, чтобы знать, как защищать живой мир. Но пока не знаю, как это сделать. А вот бабка моя знает. Говорит, что от любой напасти, болезни, природного явления есть какие-то травы, вкусы, запахи… Чудная!
Дов и Алекс заговорщически переглянулись.
Для эксперимента погружения в неограниченных временных рамках Алексу нужно было отыскать цветы чабреца, выросшего на базальтовых склонах восточного Урала. Они нашли это роскошество уже на второй день. Чабрецом в старину окуривали больного, считая, что бесы не выдержат благоухания и покинут его.
А пока что пальцы Алекса, пахнувшие раздавленными цветками для получения ароматического эффекта, доводили Алекса до желания покинуть поле эксперимента. Чабрец пах до одури, до головокружения!
Алекс мял фиолетовые цветки чабреца в тяжёлой ступке, которую нашёл у геологов, до получения нескольких капель ароматического масла, которые он аккуратно вылил в два крохотных пузырька. Сегодня вечером они с Довом хотят провести первый эксперимент.
Алекс невольно взглянул ещё раз на кустики чабреца на пологом склоне. Какая красота! Цветы покрывали склон сплошным ковром. Сиреневые, уходящие куда-то в фиолетовый, они имели ближе к веточке коричневатые розочки соцветий. И всё это вместе — и цветы чабреца с умопомрачительным запахом, и вид на пологие горы с нередкими залысинами скал, и нежного голубого цвета небо — всё это давало такой простор мыслям, такую полноту жизни, что хотелось жить вечно, и петь, и летать!
— Ух! — оборвал свою эйфорию Алекс, — Нужно позвонить своим. А то мало ли что…
Опасность существовала. Но это была чисто теоретическая опасность «двинуться умом» во время эксперимента. Как сходят с ума «фермисты» или «перпетуум-мобилисты». Он видел таких в клиниках для душевнобольных, где проводил свои сеансы аромо-терапии. Мозг может не выдержать стресса и обилия информации.
— Как дела? Что там дома? Как дети?
Алекс был хорошим отцом и примерным семьянином. Львиная доля семейных обязанностей всегда лежала на нём: привезти, купить, заплатить. И только последние разработки и эксперименты выбили его из колеи.
Голос жены был уставшим и встревоженным. Но она старалась не показывать этой усталости: