Веслав хмуро смотрел на пляшущий морской народ: серокожие мощные великаны отплясывали так лихо, что морская соль, сверкая, осыпалась с кораллов, украшающих стены палат. И только Ний, пристально взирая на играющего Веслава, не плясал: Морской Князь был хмур и, сжав кулаки и собрав все силы, шептал Слова. Волхвование и пляски должны были скрыть то, что происходит в подводном тереме от тех, кто сейчас плывёт по морю на трёх кораблях. Ни Драгослав, ни Полоз не должны видеть ничего, кроме очередных игрищ морского народа. Когда же суда, ведомые Горычем, минуют Ниевы воды, можно будет вернуться к пиру и вздохнуть спокойно.
Миодраг вновь молился Повелителю – буря разыгралась настолько, что волхв едва не упал от крена корабля. Старец, схватившись за стену, тяжело дыша смотрел на пляшущий перед небольшим капием Полоза огонь-Сварожич – лазурное пламя разливалось по полутёмным покоям волхва, словно вода.
Корабль накренился ещё, сверху доносились топот ног и отчаянные крики поморов. Полоз всемогущий, да что же такое происходит? Миодраг не думал, что Владыка Вод ниспошлёт им такое испытание после спасения Драгослава Бессмертного.
С трудом отойдя от стены, волхв подошёл к двери – Миодраг желал воочию увидеть бурю, что явил им Полоз, и Драгослава – будет ли он обращаться к Повелителю? Поднимется ли на палубу в грозу, как и Злата, чтобы спасти людей?
Миодраг покинул покои и вышел на палубу: сырой ледяной ветер обжигал, мешал дышать, и старец, прошептав Слова, ухватился за борт корабля. Тёмный мрак поглотил и судно, и беснующееся море; волны, покрытые белой пеной, вздымались, угрожая потопить корабли. Стихия рокотала, и поморы с трудом справлялись с парусным вооружением «Благосвета»; два других корабля были едва различимы и походили на летящих среди волн призраков.
Драгослава не было.
Волхв вернулся на жилую палубу и проследовал к царским покоям Драгослава: подле дверей витязей не было. Конечно, зачем Бессмертному стража…
Миодраг вздохнул, шепча себе успокоительные Слова, – всякий раз, когда он говорил с Драгославом Великим после его воскрешения, волхва охватывало невольное беспокойство.
Старец постучал, и Кощей позволил ему войти.
Служитель Полоза отворил дверь, прошёл в покои и поклонился: Драгослав сидел в кресле подле окна и внимательно смотрел на волхва. Холодный Сварожич освещал Бессмертного призрачным светом – во время бури золотой огонь тушили для безопасности. Миодраг в который раз невольно подивился облику Кощея: белая сияющая кожа, чёрные как смоль волосы – царь был неотличим от живого, и только горящие тьмой угли глаз обжигали льдом.
– Что привело тебя ко мне? – рокочущий шёпот Драгослава походил на рык.
– Буря, ваше величество, – с поклоном отвечал Миодраг, шепча Слова, что удерживали от падения во время крена корабля. – Полоз с Перуном, видимо, вновь в схватке сошлись.
– И что с того? – пожал плечами Драгослав. – Это их любимое занятие. Пусть развлекаются.
– Но, но… – Миодраг замялся, подбирая слова, – они могут потопить наши суда!
– И? – нахмурился Кощей.
– Мы погибнем… – тихо прошептал поражённый Миодраг, смотря на Драгослава полными ужаса глазами. – Мы же должны достигнуть берегов Сваргореи, мы…
– Успокойся, – усмехнулся Драгослав. – Если ты забыл, волхв, то я уже мёртв. – Кощей наклонил голову набок. – Если помрут остальные, я их тоже в свою армию возьму, – шептал Бессмертный, вкушая испуг старика. – Мёртвые могут служить не хуже живых, уж поверь. – Драгослав положил белую ладонь на сердце. – Когда же мы будем проходить границу Океана Блуждающих Льдов, я защищу корабли от стрел Громовержца.
Миодраг, лишившись дара речи, во все глаза смотрел на Драгослава, и мысли, одна страшнее другой, против воли наполняли разум.
– А как же Злата? – наконец решился Миодраг. – Ваша дочь на этом корабле…
– Я знаю, – кивнул Драгослав. – Она уже взрослая, даже с Бронимиром в любовь играет – он часто ей сказки рассказывает, – усмехнулся. – А взрослые должны отвечать за свои поступки.
– Но Злата спасла вас… – нахмурился Миодраг.
– Ты начинаешь утомлять меня, старче, – рыкнул Драгослав, и волхв вздрогнул. – Я не собираюсь обращаться ни к Полозу, ни к Перуну, если ты пришёл за этим. Спасать смертных, защищая корабли, я не намерен тоже. Если ты настолько слаб духом, что не можешь выдержать бурю, возвращайся к себе и молись Полозу, чтобы он пощадил тебя. Ведь именно этим ты и занимаешься всё время.
Миодраг хотел было ответить, но Драгослав, зашептав, повёл пальцем руки, и старец ощутил, как ноги сами пошли к выходу. У дверей Миодраг, ведомый шелестящим Словом Драгослава, поклонился и покинул покои Кощея. И только в тускло освещённом небесным огнём коридоре Миодраг ощутил, как Слово Бессмертного отпустило его.
Старый волхв устало облокотился о стену вновь накренившегося судна: дерево стонало и скрипело, сверху доносились испуганные голоса поморов и рокот бури. Драгослав проверял своего слугу на крепость духа, убеждал себя Миодраг. Если великий царь так спокоен, значит, он ведает о том, что корабли не пострадают, – Драгослав не позволил бы Злате попасть в беду. Конечно, говорил себе волхв, Драгослава разгневало то, что волхв Полоза, Великий Волхв Сваргореи, явил непозволительную слабость – вот царь и выпроводил Миодрага.
Миодраг, уверившись в думах и шепча Слова, направился к себе. Видимо, продолжал размышлять волхв, плавание слишком сильно утомило его, вот и дух ослаб… Надо бы заварить отвар из оставшихся трав и помолиться Богам.
Драгослав хмуро смотрел на закрывшуюся за Миодрагом дверь. Он помнил себя таким же слабым, как и волхв, испуганным перед ликом Судьбы смертным. Помнил, как страшился своих деяний, боялся морских бурь… Драгослав усмехнулся воспоминаниям – они не причиняли боли. Боль вместе с его Смертью и человеческими чувствами, что являются причиной всех опрометчивых деяний, осталась в Царствии Мора. И он не позволит окружающим его смертным проявлять подобную губительную слабость.
Кощей перевёл взгляд на окно, за которым бушевала буря. «Полоз. Как бы ты ни старался, я не выйду к тебе и слугой твоим больше не буду, – думал Драгослав. – А корабли Наместника самого Мора ты потопить не посмеешь, Владыка Вод. Я знаю это».
– Если отец не поднялся на палубу, чтобы ворожбой защитить корабли, значит, эта буря нам не страшна, – уверила Злата Бронимира. – Ни Полоз, ни кто-либо ещё не посмеет потопить наши суда.
Бронимир посмотрел на царевну, что сидела напротив. Холодный свет Сварожича вместе с пепельным светом непогожего дня разливался по корабельной горнице. Благодаря Слову Златы ни стулья, ни стол, ни скрыни, располагавшиеся у глухой стены, от шторма не двигались. Князю даже показалось, что за время плавания волхвовская сила царевны возросла.
– Надеюсь, – кивнул Бронимир, и Злата нахмурилась.
– Неужели у вас, князь, есть сомнения? – удивилась царевна.
Буря грохотала; «Благосвет» качало на волнах, и корабль протяжно стонал. Изредка сквозь леденящие сердце звуки доносились крики поморов.
– Сомнения есть у всех, – мягко ответил Бронимир, стараясь говорить громче шторма. – И в этом нет ничего постыдного.
– Сомнения – проявления слабости. – Царевна сложила у груди руки. Бронимир покачал головой.
– Нет, Злата, – не согласился князь. – Сомнения – неизменные спутники всех мыслящих существ. Мы все пытаемся хоть как-то предугадать последствия наших поступков и выбора, но будущего знать не дано никому. И от этого незнания мы и сомневаемся.
Злата внимательно смотрела на Бронимира: его слова успокаивали, придавали уверенности и сил, ведь сомнения стали неизменными спутниками царевны, и она корила себя за слабость духа. И за страх. Будущее пугало Злату, и только рядом с Драгославом к царевне возвращалась уверенность… Но так быть не должно – она не должна терять силу духа. Когда она отправлялась за отцом, она знала, что её ждёт, она была уверена в том, что всё получится, она была готова даже умереть ради спасения родителя. Но теперь… Отец не посвящал её в свои замыслы, не говорил об армии – боялся, видимо, напугать. И от этой неизвестности порой становилось только хуже. Как и от взгляда чёрных безжизненных очей Бессмертного…
– Как думаете, князь, Макошь ведает, какой узор у неё получится? – тихо спросила царевна, отогнав думы.
– Буря мешает говорить, позволите сесть ближе? – спросил Бронимир, поднявшись.
Злата кивнула, и князь переставил стул.
– Вы спрашиваете, ведает ли Богиня Судьбы о грядущем? – уточнил князь, опустившись рядом с царевной.
– Макошь же должна знать узор, который вышивает, – ответила Злата. – Когда тку я, я всегда знаю, что хочу получить.
– Но вы не знаете о том, какая нить порвётся, а какая – закончится. Не знаете, какие нити спутаются и нарушат ваш узор. И где из-за этого придётся поставить заплатку или соткать иначе.
Злата смотрела в тёмные глаза Бронимира, в которых отражался синий Сварожич, и думала о том, что её полотно соткано из порванных нитей, которые так и не получилось связать.
Буря бушевала.
– Богиня заплачет, исколет пальцы, но вышьет узор – так, кажется, говорилось в древней песне? – спросила Злата.
Бронимир кивнул и тихо запел:
Нить жизни моей, прядись.
Веретено Богини-Пряхи, крутись.
Да не оборвётся серебряная нить,
Да позволят Боги долго жить.
Даже если я ступлю во тьму,
Богиня заплачет, исколет пальцы,
но вышьет мой узор.
Даже если попаду в беду,
Богиня заплачет, исколет пальцы,
но вышьет мой узор.
Потому прошу, кудесница-Судьба,
Не вышивай мне боли и печали,
не тки мне горести и тьмы.