Гоенег кивнул.
– Мы пришли, дабы предложить вам вместе покинуть Солнцеград. – Гоенег посмотрел на Яромира. – Дай Сварог, Драгослав не сможет прочитать наши думы.
– Кто знает, – пожал могучими плечами Яромир. – Мы тоже хотим уехать из столицы, – веденей посмотрел на кивнувшую ему Яру.
– Бессмертный спешит со своей коронацией, – озираясь, хмуро произнёс Гоенег. – И дочь его, эта Злата… Я так и не понял, царевна тоже воскресла или даже не умирала?
– Да какая разница, – махнул рукой Белозёр. – Видеть её не хочу – взгляд у неё хуже, чем у Кощея, – смотрит, будто злая волчица, и внутри всё переворачивается, – бывший рыбак невольно поморщился.
– Как же покинуть Солнцеград так, чтобы Бессмертный не заметил? – спросила Яра. – Не думаю, что Драгослав отпустит нас с миром…
– Не думаю, что Кощею вообще ведом мир, – ответил Гоенег. – И… – веденей запнулся, обвёл присутствующих взглядом, но нашёл силы и продолжил: – Веслав был прав по поводу своего дяди. – Гоенег взглянул на Белозёра и тут же отвёл взор.
– Я рад, что ты это признал. – Белозёр положил руку на плечо Гоенегу, и тот тихо кивнул. – Думаю, надо покинуть город завтра, во время коронации, когда всё внимание Драгослава будет занято им самим.
Яромир и Яра хмуро переглянулись.
– Наш коч у главной пристани. Если во время процессии и можно тайно покинуть город, то отплыть на глазах у всех… – задумался Яромир.
– Почётная стража Солнцеграда нас пропустит, – сказал Гоенег, и Белозёр кивнул его словам. – Я говорил с Мормагоном, он отправит на стену новобранцев во главе с Ачимом.
– Им что, до кораблей не будет дела? – удивился Яромир.
– Будет, только вот ни ловчий, ни юные витязи ни за что на свете не пойдут докладывать Бессмертному – они боятся его как огня, – усмехнулся Гоенег. – Главное, чтобы мёртвые пропустили нас.
– Будем надеяться, что мёртвые тоже будут слишком заняты коронацией. – Белозёр посмотрел на обеспокоенную Яру.
Последний день второй седмицы лета окутал Солнцеград сумраком: из-за тяжёлых низких туч, что опустились на белокаменную столицу, едва выглядывало солнце, озаряя кружевные края чёрных облаков. Дул холодный сухой ветер, и не кричали в вышине чайки – птицы покинули окутанный тьмой город; алмазные звёзды Краколиста, распустившегося на легендарных Вратах, будто бы померкли, и соколы-Рароги печально взирали на потемневшую пристань.
Холод окутал Солнцеград тёмным туманом, что стелился по улицам и нёс дозор глазами мертвецов. Горожане нехотя покидали дома, повинуясь велению – приветствовать процессию седых волхвов, нёсших в Царской Огнивице Сварожич, который должен был короновать возвратившегося с того света Драгослава Бессмертного.
Волхвов сопровождал только величественный зов горна – молчали и гусли, и кугиклы[12], – окружённые тьмой люди хмуро смотрели на служителей Богов и, согласно древнему обычаю, против воли следовали за ними.
Ратибор, Борислав и Иван были с теми витязями, что, по велению Мормагона, продолжали совершать обходы на стенах, чему юные воины были рады – никому, даже любопытному Бориславу не хотелось спускаться вниз, туда, где подле белых волхвов, шествующих по городу, клубился чёрный дым.
Ратибор, идя рядом с товарищами, задержался взглядом на представшем взору действе – даже отсюда чувствовался холод мрака. Низкий зов горна вновь прокатился по столице, отозвавшись в душе тянущей тревогой.
– Тебя в царский терем не звали? – тихо спросил Борислав Ратибора, который невольно вздрогнул и покосился на ловчего Ачима – рыжего лиса, что, как старший, вновь сопровождал их отряд. – Не слышит он, – добавил Борис, видя, на кого посмотрел Ратибор.
– Тебе поговорить охота? – Ратибор хмуро взглянул на Борислава, и тот кивнул.
– Раньше не обходах хоть говорить можно было, нынче же совсем невыносимо, – признался Борислав.
– Ага, и с дозора уходить, – усмехнулся Иван, которому тоже, видимо, было не по себе. Как и всем – по отряду прокатились тихие смешки, и Ачим, резко остановившись, обернулся, и витязи, будто отроки, тут же притихли.
– Ещё хоть одно слово, – процедил, белея, ловчий, – и отправитесь совершать обходы вокруг теремного дворца!
От упоминания царского терема Ачим невольно вздрогнул и, отвернувшись, зашагал вперёд с расправленными плечами: старый лис знал, что страх перед Драгославом Бессмертным приведёт к дисциплине любого, даже Борислава. И он оказался прав: в отряде воцарилась тишина.
Ачим бросил взгляд на море: небольшое судёнышко с одной мачтой отшвартовывалось. Один из новобранцев доложил ему о том, но ловчий лишь отмахнулся – мало ли, за рыбой отправился кто. Увиденное не стоит внимания.
Не обратили внимания на коч и несущие караул на главной пристани витязи – приказ Бессмертного никого не выпускать из города мужи запамятовали, когда странный старичок с широким, лепёшкой, носом и копной свалявшихся седых волос подошёл за подаянием. В такой день – день коронации – отказывать юродивому нельзя.
Когда в покои Кудеяра явился служка, дабы пригласить царя на церемонию в Свагобор, Кудеяр был готов – в парадном платье, подбитом соболем плаще и короне, которую он добровольно должен передать.
Любава как царица должна была отправиться с ним и сложить венец Великой Волхве Славере. Вопреки традициям, после возвращения Драгослава Кудеяр не отпустил беременную жену на женскую половину царского терема и нынче, слушая служку, крепко держал Любаву за руки. Повелев мальчику покинуть покои, Кудеяр тихо проговорил:
– Что бы ни случилось, родная, держись меня и остерегайся всех и каждого, – взгляд царя налился тьмой. – Особенно Драгослава, Златы и твоей Мирославы, что Драгослав оставил при дворе.
– Но Мирослава так преданно мне служила… – прошептала Любава, и у Кудеяра сжалось сердце: его ненаглядную голубку заворожили. Ах, как же он теперь понимал Веслава! Кудеяру и трон не нужен был; всё, о чём думал нынче царь, – как покинуть Солнцеград до того, как родится его дитя, и уберечь от бед семью.
– Теперь Мирослава служит Бессмертному, – сказал Кудеяр и крепче сжал любимые ладони. – Не внимай ей, прошу, родная. Никому не внимай!
Любава кротко кивнула, но серо-голубые глаза наполняло сомнение – Кудеяр видел, что Любава не верит его словам, полагая его тревогу напрасной, – царица будто была далеко от него, и до её чувств не удавалось достучаться. Перед ним словно была не та Любава, что слагала песни о сыне торговца Мореграда, ставшего царём Солнцеграда, а её тень. Царь вновь против воли подумал о Веславе и Василисе и, с трудом отогнав мысли, обнял жену.
– Верь мне и будь со мной, что бы ни случилось, – прошептал он, отстранившись, и Любава кивнула с немой покорностью, от которой Кудеяру делалось тошно.
Царь, взяв Любаву под руку, с тяжёлым сердцем покинул покои.
Марфа и Оленья помогли Злате облачиться в её лучшее парадное платье: тёмное как ночь, усыпанное прозрачными, как слеза, камнями; закрепили подбитый серебряной парчой плащ и с поклоном расступились. Царевна оглядела себя в зеркало – древнейшее чудо, созданное мастерами-стекольщиками в незапамятные времена для жены Твердимира. Отец велел облачиться в чёрное, но она выбрала платье цвета ночного неба – тёмно-синего, глубокого и бескрайнего, как тоска, что сковала душу.
Когда Злата спустилась в нижние палаты царского терема и встретила отца, тот покачал головой, оглядев непокорную дочь.
– Своенравна и сильна, – произнёс бархатно Драгослав, улыбнувшись, и тоска, тяготившая царевну, отступила.
– Как и полагает Наместнице великого царя, – вскинула подбородок Злата, свысока оглядев стоящую рядом со своим отцом облачённую в чёрный бархат Мирославу. Бывшая служанка, которую вчера на ужине Драгослав представил как новую ключницу и волхву, злила царевну. Мирослава была кроткой и на все выпады царевны отвечала полуулыбкой, напомнившей Злате улыбку Великой Волхвы Славеры, что ещё больше злило царевну. Драгослав лишь улыбался, смотря на их брань.
Бронимир же на ужине был чернее тучи и не сказал Злате и слова. И сейчас, выходя из царского терема вместе со Златой, Драгославом и свитой, среди которой был и Кудеяр с женой, князь не смотрел на царевну – мысли, одна тяжелее другой, одолевали Бронимира, и он страшился того, что Драгослав их прочитает.
Злата, гордо спускаясь с лестницы теремного дворца рядом с отцом, хмуро поглядывала на князя, который не обращал на неё внимания, – неужели он так истолковал её слова, когда она ещё на корабле велела ему уйти прочь? Почему князь решил её послушаться именно сейчас, когда был так нужен? Злата невольно вздрогнула от своих дум и отвернулась от Бронимира: как она смела думать, будто ей кто-то нужен? Неужели её дух так ослаб? Злата покосилась на гордую Мирославу, что шла по другую руку отца, – она не посмеет стать слабой, пока рядом с отцом находится та, кто может занять её место. Злата зажмурилась и покачала головой: ещё одна будто чужая мысль! Никто не посмеет занять её место! Взгляд царевны невольно упал на Инагоста, который единственный из мертвецов был в обличье человека, а не туманом, и душу вновь сковала тоска… Что же она наделала… Что же они наделали… Царевна вновь бросила взгляд на Бронимира, но князь так и не посмотрел в ответ.
За Драгославом, Златой и Мирославой шествовали Кудеяр, Любава и Бронимир и остальные придворные в окружении царских витязей.
Холодный ветер сумрачного утра донёс на своих крыльях протяжный звук горна, и на Дворцовой Площади показалась процессия волхвов, что несли через весь Солнцеград Царскую Огнивицу, за которой, чтя традиции, следовали горожане.
Драгослав гордо спустился по ступеням дворца и присоединился со свитой к волхвам, во главе которых шёл Миодраг. Нынче у Бессмертного не было надобности проходить весь город со служителями Богов, как в былые времена, – он и так явился из Царствия Мёртвых, и живые должны почитать за честь его присутствие.