Тогда я молча одалживал альбом и около часа рисовал, а если она так и не просыпалась, уезжал домой. К ее работам примешалось немало моих. Ни одна из них по уровню даже близко не тягалась с рисунками Харуны, на контрасте они смотрелись каракулями. Но Харуна всегда отзывалась о них очень лестно.
Только рядом с ней у меня смягчалось сердце. Я забывал тревогу, грусть и гнев. Сам не заметил, как часы, проведенные с Харуной в тесной палате, превратились в мой светоч.
– Акито-кун, смотри, мама подарила мне телефон! – похвасталась Харуна беленьким смартфоном, когда я в очередной раз пришел ее проведать. – Теперь смогу тут же звать маму, если вдруг что, и с тобой можно переписываться, так что я давно хотела. Это мой первый телефон, и я не очень понимаю, как им пользоваться, так что мама купила такой же, как себе, только другого цвета. Правда здорово?
Она светилась от радости.
Харуна не знала, как заводить новые контакты, поэтому я записал номер телефона и все остальное сам.
Такой модели у меня никогда не было, и пришлось немного повозиться. Заодно заметил, что у нее в галерее около тридцати снимков.
– А можно посмотреть фотографии?
– Да, пожалуйста.
В основном там оказались герберы, снятые с разных ракурсов. И несколько черных кадров. Сто процентов случайно закрыла камеру пальцем.
Еще там затесались неудачные селфи с чересчур близкого расстояния, которые, видимо, вообще получились случайно. Судя по тому, что она их не удалила, она просто не знала как.
Один раз она явно включила функцию серии снимков. По крайней мере, такой вывод напрашивался, когда я увидел последовательность из гербер, смазанного нечто и условного потолка. Предполагаю, что она активировала режим случайно, а когда за первым щелчком затвора последовали другие, от неожиданности выронила телефон. Как представил, невольно прыснул от смеха.
– Чего смеешься? – озадаченно спросила Харуна.
– Да так, ничего. Красивые фотки.
Я вернул ей телефон, и вдруг девушка навела камеру на меня и щелкнула.
– Сохраню твою фотографию, – хитро прощебетала она.
Со следующего дня мне стали приходить от нее сообщения, похожие на записи в дневнике:
«Утречка! Какая сегодня славная погода. Я вот только что поела. Делать нечего, рисую. А ты на занятиях?»
«Привет. Я сегодня неважно себя чувствую, если не хочешь – не приезжай».
«Утра. Сегодня полна сил, гуляю по крыше. Наснимала кучу фоток. Но не понимаю, как их приложить к письму, так что объяснишь при встрече, хорошо? Кстати, герберы завяли».
В общем, теперь я знал, как она там, и меня это радовало.
«Яблочного сока хочу. Прихвати по дороге. И альбомы заканчиваются». Это она, видимо, писала маме, а прислала мне.
Мы переписывались каждый день. Со временем она научилась ставить смайлики, и вскоре ее сообщения ничем не отличались от умилительных писем сверстниц.
С тех пор как мы начали общаться по телефону, я в самом деле голову потерял. Теперь и правда был от нее без ума. Когда думал о ней, забывал о болезни. В моем беспросветном отчаянии засиял свет Харуны. Она исцелила мою душу.
Может быть, боги решили напоследок показать несчастному умирающему старшекласснику прекрасный сон.
Я считал, что мне больше нельзя любить. Какой смысл влюбляться умирающему? Даже если на его чувства ответят взаимностью, второй человек останется с разбитым сердцем.
Я считал, что любовь, конец которой уже предрешен, – это пустая трата времени. Но, может, на самом деле не так уж и плохо влюбиться. По крайней мере, в Харуну точно можно. Раз мы оба скоро умрем, то никто не в обиде.
Наша история закончится, когда один из нас умрет. И я назвал ее «Любовь с обратным отсчетом».
Цветы в ночном небе
Меня настигла по-настоящему загадочная болезнь. Бывает такое, что человека вообще не беспокоят проблемы со здоровьем, а потом он внезапно умирает, и только после вскрытия выясняется, что у него было что-то не то с сердцем.
В идеале я бы тоже хотел умереть неожиданно, а не постепенно угасать. Только, пожалуйста, не в туалете или ванной. Не могу умереть так, чтобы меня потом нашли в неприглядном виде. Лучше всего вообще ночью во сне, быстро и безболезненно.
С этими невеселыми размышлениями я рисовал у себя в комнате.
– Акито, можно тебя на минутку? – раздался из-за двери одновременно со стуком голос отца.
– Что такое? – откликнулся я, наполовину обернувшись.
– Скоро летние каникулы. Может, съездим куда-нибудь всей семьей? Давно не выбирались. Я отпуск возьму, так что можно всем вместе, – предложил отец, когда зашел в комнату. В воздухе повисло невысказанное: «Пока ты хорошо себя чувствуешь».
– Мм, да мне и так нормально. Поезжайте втроем.
Я понимал, что без меня они точно никуда не соберутся, но все равно ответил именно так. Разозлился на себя за холодный тон и за то, что не решился сказать все начистоту.
– Да поехали! Мама с Нацуми тоже очень хотят. Поехали, пока можно!
– В каком смысле – пока можно? – Я выплеснул на отца гнев, который испытывал к себе.
– Нет-нет, я не то хотел сказать… Я имею в виду: так удачно сложилось, что у всех получается.
– Давайте в другой раз. У меня планы на летние каникулы, – огрызнулся я, утыкаясь обратно в рисунок.
– Да? Хорошо. – Голос отца дрогнул, и он ушел.
Я закрасил рисунок карандашом так, что осталось только сплошное черное пятно. Сначала там была наша гостиная и счастливая семья. Я нарисовал то время, когда еще учился в начальной школе, а Нацуми была совсем крошкой. Ни штришка семейной идиллии не проглядывало из-под непроглядного мрака, и когда я все перечеркнул, то расплакался. Сам не понимал отчего, но злые слезы лились не переставая.
Я бы все отдал, чтобы вернуться в те счастливые дни. Когда я мечтал, надеялся и впереди ждала целая жизнь. Слезы текли и текли.
Вдруг на телефон пришло сообщение.
«Хорошего вечера! Мне сегодня намного лучше, и мы с мамой сходили погулять. Всего на часик, но заглянули в соседний парк и даже прошлись по магазину. Так давно никуда не выбиралась, очень понравилось. А ты как сегодня?»
Это писала Харуна.
Я ответил ей только на следующий день.
Июль перевалил за середину, и оставалась всего неделя до летних каникул. Скорее всего, последних в моей жизни. Я прикидывал, как бы выжать из них все возможное.
Больше нельзя тратить время впустую. Я снова открыл тот сайт.
С тех пор у моего риторического вопроса набралось еще больше ответов. Но все писали почти одно и то же, и меня ничто не цепляло.
Многие предлагали отблагодарить близких, потратить накопления, порадовать родителей.
Я собрал все идеи, обдумал и записал в тетрадь список дел на лето.
Он начинался так: «Съездить к Харуне». С ней меня осенял покой. Далее: «Съездить к бабушкам и дедушке». На Новый год встретиться не получилось, но мамины родители оба живы и здоровы.
Бабушку со стороны отца госпитализировали с раком кишечника. Ее срок тоже отмерен, и жить ей осталось недолго. Хотелось проведать хоть раз. Дедушка умер еще до моего рождения.
Дальше я написал: «Устроить, чтобы Миура-сан проведала Харуну». Если честно, то я считал именно эту миссию первостепенной. Надо как-нибудь так подтолкнуть Миуру, но при этом не сболтнуть ей о скорой смерти подруги. Так, конечно, проще всего, но Харуна не велела.
Следующий пункт списка – «Написать последнюю картину». Я решил, что мне нужен полноценный холст, а не наброски в альбоме.
Один из комментаторов писал, что он бы хотел оставить в жизни какой-то след, а мне ничего в голову, кроме живописи, не приходило. Я пока не придумал, какой сюжет выбрать, но идею в тетрадь записал.
Потом я целый час ломал голову, что бы еще запланировать, но так больше ничего и не добавил. Накорябал: «Отблагодарить родителей» – и закрыл тетрадь.
– И что ты хотел? – гневно сверкнув глазами, спросила Миура, а я впился зубами в бургер. В самом начале каникул я заглянул в кафешку.
– Как поем, собираюсь к Харуне. Не хочешь со мной?
Я ворвался к ней на работу без спроса и выжидал, когда у Миуры закончится смена. Прождал два часа, и, стоило ей только ступить за пределы рабочего пространства, тут-то я ее и сцапал.
– Ты уже достал. Сама как-нибудь к ней зайду, отвянь, – устало отмахнулась от меня она, уплетая картошку, которой я поделился.
– Харуна мне сказала, что наговорила тебе гадостей. И страшно об этом жалеет. Может, все-таки съездишь?
Рука Миуры застыла над подносом.
– Так и сказала?
– Так и сказала. Поехали со мной.
Миура ненадолго умолкла, наконец отвела взгляд и ответила:
– У меня сегодня дела, так что в следующий раз.
Она молча съела еще один ломтик, попрощалась и ушла.
Я мысленно вскинул победно сжатый кулак и запил бургер колой.
Затем я сел в автобус и отправился в больницу к Харуне.
Она рисовала у себя в палате.
– Ого. Ты сегодня не в школьной форме?
– Так я же писал. Сегодня начались летние каникулы.
– А, точно! – радостно откликнулась она и продолжила работу, периодически мурлыкая себе что-то под нос. Я сразу понял, что сегодня ей получше. Спустя какое-то время она закрутила в пальцах карандаш и сказала: – Такая жара. Терпеть не могу лето. На крышу невозможно подняться: расплавишься.
– Ну, в палате-то кондиционер и прохладно.
– Это да. Акито-кун, ты чем занят на каникулах?
– Особо ничем. Собираюсь дома валяться.
– Да, к такому делу надо подходить основательно, – рассмеялась Харуна.
На самом деле я строил грандиозные планы, но не хотелось объяснять.
– Слушай, но ведь в старшей школе полагается на каникулы ездить на море с друзьями или девушкой, ходить по фестивалям, любоваться фейерверками. Или я не права?
– Мм, ну, кто-то, наверное, так и делает.