И я прекрасно это понимал. Думаю, родные уже рассказали ему о болезни.
Но я все равно упорствовал:
– Просто голова закружилась. Простите, что заставил поволноваться.
– Мы уже все знаем. Ты нас больше не обманешь. Почему не рассказал раньше? Мы же лучшие друзья…
– А зачем? – холодно перебил его я. – У каждого найдется, о чем он не хочет рассказывать. Вот я и молчал. Что такого?
– Да то, что ты нам врал, лишь бы только мы ничего не узнали. Знаешь, как Эри за тебя переживала? Она ведь заметила, что ты ведешь себя странно.
Та понурила голову и сжала губы. На лице застыло горестное выражение.
– Потому что не хотел, чтобы вы меня жалели. Если бы вы узнали, то уже никогда бы не относились ко мне как прежде. Старались бы беречь. А я не хотел.
– Да мы бы!..
Но «никогда» Сёта договорить не смог, осекся на полуслове.
– Даже если бы сказал, болезнь от этого бы не ушла. И мне бы легче тоже не стало. Тут советуйся не советуйся, итог один: надо в одиночку бороться с болезнью. Я и решил, что нечего рассказывать.
– Но…
– У меня швы болят, так что извините, но на сегодня меня оставьте. Хочу полежать, – опять соврал я. Меня держали на обезболивающем, поэтому я особо ничего не чувствовал.
– Хорошо… Но мы еще придем, – убитым голосом пообещал Сёта и ушел.
А Эри не сдвинулась с места, и я просто лег к ней спиной. Опять зазвенело уведомление на телефоне, но я не хотел читать.
– Акито… Если честно, я знала. Про болезнь, – вдруг сказала Эри. От удивления я дар речи потерял. – Еще где-то с мая. Мне показалось, что с тобой что-то не то, и я сходила к вам в гости, пока тебя не было. Спросила у мамы. Она расплакалась и все рассказала. Только просила тебе об этом не говорить. Подождать, пока ты сам соберешься с духом.
Она ненадолго замолкла, а когда продолжила, голос ее дрожал:
– Я понимаю твои чувства, но я тоже очень ждала, что ты с нами поделишься, доверишься нам, пожалуешься. Посоветуешься. Ведь это такая тяжесть. А мы друзья, и я хотела, чтобы ты рассказал.
Подруга шмыгнула носом. Она расплакалась, но я все равно не повернулся и молчал. Сердце обливалось кровью, и казалось, что оно вот-вот разорвется.
– До встречи. Выздоравливай, – пожелала Эри напоследок и тоже ушла.
Какое-то время я пялился в потолок, как будто из меня вынули душу.
Перед глазами стояли хмурые лица друзей, а в груди как будто резали тупым ножом. Чтобы избавиться от видения, я зажмурился и замотал головой.
Из-за моего эгоизма они расстроились. Я их обидел. Мне стало все равно. Пусть сердце хоть прямо сейчас останавливается.
Но тут опять зазвенело уведомление. Я как будто пришел в себя, присел в постели и придвинул поближе разбитый телефон.
«В день фестиваля обещают дождь. Мне, наверное, другой возможности уже не выпадет, так что сижу в шоке».
Я ничего не ответил и накрылся с головой одеялом.
Начиная со следующего дня меня отправили в специальный зал реабилитации, и там я понемногу ходил и занимался легкими упражнениями. Все остальное время не вылезал из палаты и сидел там ниже травы, чтобы не наткнуться на Харуну.
Несмотря на выговор, который мне сделали Эри с Сётой, я все равно не собирался ей ничего рассказывать. Точнее, считал, что лучше молчать. Не потому, что боялся ее сочувствия или что-то такое, а просто не хотел, чтобы она расстраивалась.
От избытка свободного времени я рисовал в альбомах, которые принесла мама. Думаю, тем же сейчас этажом выше занята и Харуна.
С утра она прислала мне еще одно сообщение, но я пока не ответил. «В последнее время тебя совсем не видно. Наверное, занят? Понимаю: учеба и все такое. Мне заняться особо нечем, так что сижу мастерю тэру-тэру-бодзу. Надеюсь, послезавтра распогодится».
Немного подумав, я наконец составил такой ответ: «Хожу на летние подготовительные занятия, времени совсем не остается. Прости».
На следующее утро я в первую очередь проверил прогноз погоды. Невольно улыбнулся: по-прежнему обещали дождь. Прости, Харуна, но лично мне выгоднее, чтобы фестиваль отменили. Все это время я пристально следил за погодными сайтами.
Еще через час закончилась реабилитационная гимнастика, и я застыл, не решаясь из зала перебраться в лифт. Я знал, что иногда Харуна спускается на первый этаж. На этом участке коридора я всегда соблюдал величайшую осторожность и шел только тогда, когда убеждался, что Харуны нигде нет. Вот и в этот раз: в лифт я сел только после того, как проверил, что девушка на нем не приехала. Однако когда двери открылись на третьем этаже, я лицом к лицу столкнулся с ее мамой-медсестрой.
– Акито-кун?
Я коротко кивнул и хотел ретироваться, но женщина меня поймала.
Понятное дело, тут отпираться бесполезно: все равно узнает. Поэтому я рассказал все как есть. И потребовал с нее обещание, что она ничего не расскажет Харуне.
Ее мама пообещала, хотя и очень слабым голосом. Она стойко выслушала мой рассказ, хотя казалось, что вот-вот расплачется. Правда, меня слезы душили еще больше, чем ее. Мне прежде никому не приходилось объяснять, в каких я оказался обстоятельствах. Я и не знал, что это так сложно.
Я вернулся в палату и погрузился в рисование. Телефон то и дело звонил, но я не отвлекался. Только так я спасался от реальности. Душа утешалась стуком капель в окно и шелестом карандаша по бумаге.
После очередного уведомления я все-таки остановился.
Пришло сообщение от Харуны:
«Смастерила много тэру-тэру-бодзу. Ты тоже не отставай!»
Я прокрутил письмо ниже по треснутому экрану, и внизу оказалась фотография белых куколок на окне. Больше десятка, и все они улыбались и молились о том, чтобы распогодилось. Каждое личико отличалось от прочих: некоторые зажмурились и высунули языки, некоторые просто с улыбкой глядели перед собой, некоторым Харуна вокруг глаз нарисовала искры, некоторые хохотали.
«Ну, с таким войском завтра, конечно, дождь закончится», – ответил я. Вечером лег спать, так и не смастерив ни одной куклы.
Утром первым делом распахнул шторы.
Увы, молитвы Харуны не достигли богов и по-прежнему лил дождь.
Я облегченно вздохнул и упал обратно на койку. Шов на груди немного ныл.
Интересно, чем сейчас занята Харуна?
Наверное, стоит у окна и печально глядит в небо.
И все-таки уж лучше так. Потому что она бы все равно расстроилась, даже если бы выдался ясный день. Меня же утешало, что я хотя бы не нарушил обещание.
Только вот к вечеру распогодилось. К обеду дождь ослаб, и я почувствовал неладное: уже появились первые просветы в облаках.
Заглянул на официальный сайт фестиваля и убедился, что все планы в силе.
Я тяжко вздохнул и задумался, как же теперь быть, и тут пришло сообщение от Харуны: «Ну как тебе? Впечатляют мои тэру-тэру-бодзу? В семь часов! Жду!»
Я не ответил и спрятался под одеялом, как будто это бы меня спасло.
Бабах!
Грохот салюта потряс мою палату.
Спустя какое-то время сладостную тишину нарушил еще один взрыв. Он отозвался упреком в самой глубине сердца.
Днем Харуна еще много раз мне писала, но я молчал. Так и не придумал убедительной отговорки.
Я встал у окна и раздвинул шторы.
В черном ночном небе один за другим распускались яркие огненные цветы. Осыпались искрами и гасли, только чтобы следом распустился еще один. Такая красота – будто герберы на непроглядной глади ночи.
Я сам не заметил, как взял телефон и позвонил Харуне.
На третьем гудке она взяла трубку.
– Алло…
Голос, который я так давно не слышал, еще немного дрожал от слез.
– Это я. Прости. Я никак не мог прийти. Очень хотел извиниться.
В динамике то и дело отзывалось эхо взрывов.
– Дурак…
– Прости меня, пожалуйста. Что не сдержал обещание. Смотришь салюты?
– Смотрю.
– И я. Пожалуйста, прости. – Хотя я сам позвонил, но не знал, что сказать, и только извинялся.
– Ничего. Но взамен не клади трубку, пока фейерверки не кончатся.
– Хорошо.
Тут взорвалось сразу несколько разом.
– Круто, – выдохнула у самого моего уха Харуна.
Потом мы молча любовались, не в силах оторвать глаз от ярких сполохов.
– Знаешь, мне после такого и умереть не жалко, – вдруг призналась Харуна. Она явно не шутила.
– Не говори так. Надо еще пожить. В следующем году точно вместе посмотрим.
– Да, и правда, – слабо отозвалась девушка, хлюпнув носом.
Я услышал, как она вздохнула. Мы будто и впрямь стояли рядом.
Хотелось, чтобы фестиваль не заканчивался никогда.
– Красивые фейерверки, – заметила она.
– Красивые, – согласился я.
Потом все закончилось. От всей красоты осталось только облако дыма. Резко затихло.
– Знаешь… Я… – начала говорить Харуна, но тут вдруг дали мощный залп. Видимо, финальный. Голос девушки утонул во взрывах, и я не расслышал, что она сказала.
Когда залп затих, я переспросил, но она ответила, что ничего, и повесила трубку. Палата погрузилась в безмолвие.
В последний день летних каникул ко мне снова пришли Эри и Сёта.
Сделали вид, что прошлого разговора не было, и мы снова вели себя как раньше. Но все же, когда они собрались домой, я извинился, что так долго молчал. Меня это грызло с того самого дня, как правда всплыла наружу. Жалел, что так вышло. Лучше бы я сам все рассказал, чем им узнать это таким образом.
Эри с Сётой после извинения сначала расплакались, но потом улыбнулись.
– Скорее выздоравливай и приходи в школу! – сказали они мне.
Я так обрадовался, что они при этом больше не лили слез.
Зря я не подумал, каково придется друзьям. Я бы на месте Сёты тоже страшно разозлился.
Зато теперь я не чувствовал ничего, кроме благодарности.
Еще долго после их ухода я любовался десятью герберами, которые принесла Эри, и сдерживал слезы.
Три дня спустя меня выписали.