– Слушайте, раз Акито поправился, мы теперь можем куда-нибудь съездить? – спросила Нацуми, подавшись вперед.
– Можем… Только он же не вылечился насовсем. Посмотрим, как себя будет чувствовать, – спокойно ответил отец, и наши глаза встретились в зеркале заднего вида.
Я тут же отвел взгляд на проплывающие мимо пейзажи. Машина свернула на высокоскоростную трассу.
– Да я в любой момент готов. Хоть на источники, хоть в парк развлечений, – отозвался я, застегивая ремень безопасности.
– Правда?! – тут же оживилась Нацуми. – А когда мы поедем? Бабушку тоже скоро выпишут, давайте с ней вместе!
– Можно на следующих выходных или на весенние каникулы. Как ты, Акито?
– Да не против.
– Куда поедем? – с улыбкой поинтересовалась мама, и Нацуми тоже весело рассмеялась. Добрую улыбку я разглядел и на лице отца через зеркало.
Больше до самого дома разговор не прерывался, и в салоне стало по-настоящему уютно.
Я впервые рассказал семье про Харуну. Все-таки целых четыре часа – этого с лихвой хватило на всю нашу историю от первой до последней встречи. Я то смеялся, то плакал. Семья слушала.
Показалось, что вернулись те светлые дни, когда мы все так дружно ладили.
В школу я снова пошел в середине февраля.
Слух о том, что у меня больное сердце, уже расползся по классу. Оно и понятно: я же не появлялся целый месяц после каникул, и родителям пришлось поговорить с учителями. Хотя о прогнозе на остаток моей жизни мы умолчали.
Миура училась в другой параллели, и ей я объяснил все сам. Но не в школе, потому что там атмосфера не особо располагала, а вечером позвонил из дома. Сказал, что больное сердце, а что проживу совсем недолго – не сказал.
– Привет, Хаясака-кун! Ты, говорят, в больнице лежал? Без тебя класс опять пересадили, и мы опять с тобой соседи. До конца триместра всего ничего, но рад, что ты составишь мне компанию!
С такими словами, в очередной раз поправляя очки, меня встретил Такада. На этот раз я попал за последнюю парту среднего ряда. Эри сидела спереди сбоку. Вполне неплохая рассадка.
– Такада-кун, мне кажется или у тебя очки не по размеру? Может, сначала не книжками озаботишься, а купишь новую оправу? – наконец не выдержал я, и глаза собеседника за стеклами округлились.
– Так нет, меня все устраивает. Я специально такие выбрал, – объяснил Такада, открыл книгу и углубился в чтение.
Отныне я решил говорить людям все, что думаю. Операция отсрочила мою смерть, но я хочу прожить остаток жизни без сожалений, чтобы не бояться, когда же она оборвется.
В тот день я после занятий впервые за долгое время наведался в художественный кружок. Уже год там не появлялся, но формально все еще в нем состоял. Остальных ребят не было, потому что в этот день они отдыхали, но в шкафу у дальней стены опустевшего кабинета все еще покоились мои рабочие инструменты. Я их вытащил и установил на мольберт белоснежный холст. Для начала набросал карандашом эскиз.
Рука не дрогнула. Ведь я еще не выполнил задание с последней картиной в жизни.
Когда закончил с эскизом, выдавил на деревянную палитру масляные краски. Пришло время нанести на холст цвет. От знакомого запаха в носу защекотало. До чего приятно!
И вдруг мне подумалось: пусть это будет не лебединая песнь, а первая картина моей второй жизни. Вот уже год прошел с тех пор, как мне объявили, что дольше я не проживу. И если бы не встретил Харуну, должно быть, и впрямь бы уже умер. Значит, это первая картина второй жизни, которую мне подарила Харуна. И вообще: забрать у меня рисование – ничего не останется. Я же больше ничего не умею.
Забыв про время, я упоенно рисовал в пустом кабинете и время от времени кивал сам себе. Давненько я не вставал основательно за холст, и я сам не заметил, как снаружи стемнело.
Всю следующую неделю я заканчивал картину.
В тот день, когда работа подошла к концу, компанию мне составляла Эри. Она быстро заметила, что после уроков я ухожу в кабинет кружка, и я объяснил все как есть.
– Значит, первая картина второй жизни? Покажи, когда закончишь.
Пришлось звать подругу с собой.
Напоследок я проверил, уравновешенно ли выглядит композиция, добавил завершающих деталей. Все готово.
– Красивая картина. Мальчик – это ты. А девушка… Харуна? Правильно я запомнила? – вынесла вердикт Эри, внимательно разглядывая полотно. Ей и Сёте я рассказал о Харуне, когда они навещали меня в больнице в другом городе.
– Да, это она.
– Здорово, что тут такая летняя атмосфера. Фейерверки особенно удались. От них прямо энергия чувствуется. Как настоящие.
– Ну ты чего, – усмехнулся я, начиная прибирать за собой. Но немного обрадовался, что она похвалила ту часть картины, которую я прописывал особенно тщательно.
Я изобразил обещание, которое нам не удалось исполнить. Мы сдержали его на картине.
Через окно больничной палаты сияло несколько радужных фейерверков. Искры разлетались шаром из центра, и за ними тянулись длинные шлейфы. Не хочу хвастаться, но считаю, что получилось на славу. Мы же с Харуной глядим вместе на красоту. Вокруг окна гроздьями развешаны тэру-тэру-бодзу. А на тумбочке у койки, разумеется, стоят те самые цветы, что распускаются весной и осенью. Шесть разноцветных гербер расцвечивают палату.
Мы с Харуной повернуты спиной к зрителю, и наших лиц не видно, но я уверен, что мы улыбаемся. Пусть на самом деле обещание так и осталось лишь обещанием, но я все равно радовался, глядя на законченный портрет. Хотелось поставить себе за него сотню баллов, но за то, что нарушил слово, один балл все-таки вычел.
На выходных с самого утра зарядил дождь, но я решил проведать могилу Харуны. Миура ходила туда уже несколько раз, поэтому сообщила, куда ехать, и я отправился в одиночку.
Бесшумно падающие капли поднимали настроение, и с каждым шагом колени пружинили все сильнее. Я запрыгнул в привычный автобус и устроился на заднем сиденье.
Перед кладбищем надо обязательно зайти в цветочный.
Я выбрал тот, в котором превратился в регулярного покупателя.
– Какие люди! Гербера-кун! Давно вас не видела. Я уж решила, что подругу выписали, – жизнерадостно улыбнулась мне продавщица, которая как раз меняла воду цветам. Улыбка у нее нежностью могла сравниться с ее товаром.
– Ну… не совсем.
– Вам герберы, как обычно?
Я уж было и сам потянулся к ним, но в последний момент передумал.
– Сегодня вот эти, пожалуйста, – попросил я, протягивая женщине цветы из вазы, на которой значилось: «По траурным случаям».
– Ах… вот оно что. – Продавщица тут же погрустнела.
Между нами повисло неловкое молчание.
Так и не глядя ей в глаза, я рассчитался и повернулся к выходу, и она не стала окликать меня, как обычно.
Вдруг я застыл на пороге и обернулся сам:
– Простите, а можно кое-что спросить?
Женщина подняла глаза:
– Да, конечно.
Я же хотел задать ей вопрос, если еще раз загляну в магазин. Кое-что давно не давало мне покоя.
– Подскажите, а что значат три герберы?
Харуна нарисовала их в письме, которое оставила для меня.
Сколько я ни перечитывал письмо, так и не нашел, в каких словах зашифрованы ее чувства. Значит, тайный смысл заключен в рисунке. Может, именно через него она пыталась что-то донести.
Женщина улыбнулась и ответила:
– Три герберы значат: «Я тебя люблю».
От ее слов сердце пронзила острая боль. Тут же навернулись слезы, и только титаническим усилием воли мне удалось их сдержать. И то ненадолго. Они потекли по щекам, закапали на пол.
Зачем такие хитрости и шифры? Написала бы напрямую. Но я тут же представил, как она смущалась, и сердце охватило огнем, а слезы все лились и лились.
Я хотел немедленно с нею встретиться. Рассказать о своих чувствах. Мне ее не хватало до безумия. Продавщица смотрела на меня молча и спокойно.
Харуна смирилась с тем, что в ее жизни не будет любви, но все же полюбила меня. И я взлетел на седьмое небо от счастья.
Не только я, но и она тоже полюбила – любовью с обратным отсчетом.
– Простите. Пожалуй, мне все-таки три герберы, – дрожащим голосом выдавил я, и продавщица, тепло улыбаясь, ответила:
– Мне тоже кажется, что так лучше.
К тому времени как я вышел на остановке, дождь прекратился, и сквозь разрывы в тучах проглядывало солнце. Оно светило с неба, будто Харуна вела меня за собой, и ее могила тоже купалась в лучах света.
Ее похоронили вместе с отцом.
На могильном камне крупно высекли: «Могила семьи Сакураи», а на эпитафии я прочитал имя Харуны, ее возраст и дату смерти.
Коснулся высеченных знаков рукой. От числа 17 сердце сжалось.
Я вставил в вазу для подношений красную, желтую и оранжевую герберы. Конечно, всего три цветка смотрелись немного одиноко, но ничего.
Сложил ладони, закрыл глаза. Передо мной воскрес образ Харуны.
В моих воспоминаниях она всегда улыбалась. Той самой немного неловкой улыбкой. Доброй, любимой улыбкой, от которой хотелось тут же обнять хрупкие плечи.
Таймер отсчитал моей, не побоюсь этого слова, последней в жизни любви всего полгода. Мало, но для меня это время бесценно.
Благодаря встрече с Харуной я нашел силы посмотреть в лицо болезни.
Улыбнуться родителям, как в старые счастливые времена.
Вернуть себе жизнь, которую чуть было не отбросил.
Без Харуны я едва ли согласился на операцию. Она подарила мне еще немножечко времени.
Я открыл глаза и возвел их к небу. Оно простиралось над головой прекрасным голубым куполом, будто с рисунка Харуны. Еще недавно лил дождь, и, видно, из-за этого через все небо перекинулась радуга. Вдруг я вспомнил.
Харуна почти всегда добавляла куда-нибудь на рисунок радугу. То в виде радужной лестницы, то в виде цветного зонтика на пляже, то брызгами фейерверков. Любила же она радугу… Я вновь поднял глаза к небу, и по щеке скатилась слезинка.