Я решил ее подождать и опустился в свободное кресло у окна.
Но она не появилась и через пятнадцать минут.
А ведь наверняка она все еще здесь. Я поднялся, жалея, что опять впустую потратил один из немногих отведенных мне дней. Не знаю, где ее палата, и имени не знаю, чтобы спросить у медсестер. Они, может, и поняли бы, о ком речь, если бы я сказал: «Девочка, которая все время здесь рисует», – но связываться не хотелось. Да и вряд ли сестры покажут, где палата такой хорошенькой девушки подозрительному типу вроде меня. На сегодня, наверное, хватит.
Я вызвал лифт. Тот поднялся с первого этажа, и навстречу мне вышла «та, кого я часто вспоминаю».
Она держала под мышкой альбом, взглянула на меня без какого-либо выражения и так же констатировала:
– О, опять ты!
Я растерялся от такого неожиданного поворота событий и ничего не ответил.
– Опять кого-то навещал?
– А? А, да. Навещал.
Точно, я же не говорил ей, зачем приезжал в больницу. И напрочь забыл, что она решила, будто я тут кого-то проведываю.
– Ого. Все, уже домой?
– Ну… На самом деле я завернул сюда попросить, чтобы ты мне еще раз показала рисунки, но не застал и уже хотел уходить, а тут ты, как-то так, – выпалил я на одном дыхании, и девушка улыбнулась – правда, только на мгновение.
– В комнате отдыха сегодня людно. Пойдем ко мне в палату?
И зашагала дальше, не дожидаясь ответа.
Мы прошли мимо сестринского поста и завернули за угол. А мне подумалось, что такой и должна быть неизлечимо больная девушка. На лице словно застыло выражение тоски и одиночества, и казалось, что девочка вот-вот растает.
Вовсе не та беззаботная улыбка, которая приклеилась к губам героини из того фильма. В это выражение верилось больше, и я, удовлетворенно кивнув, проследовал за провожатой. Она остановилась у дальней палаты.
– Ко мне уже так давно никто, кроме родных, не заходил. Прошу, – пригласила она меня как будто в собственную комнату.
На дверной табличке я прочел: «Харуна Сакураи».
Внутри оказалась всего одна койка. Получается, индивидуальная палата.
У самого входа к стене примыкала чистая раковина, а за ней стояла аккуратно заправленная постель. У окна висел телевизор, а в окно открывался вид на рыжий закат. На тумбочке громоздились альбомы, а рядом лежали карандаши.
– Тебя зовут Харуна?
– Да. Назвали так потому, что родилась весной[4]. Очень незамысловато. Можно было и поинтереснее придумать, – усмехнулась девушка, усаживаясь на койку. И спросила без особого интереса: – А тебя как?
– Акито. Иероглифы – «осень» и «человек». Родители тоже говорят, что так назвали, потому что родился осенью. А сестра родилась летом, поэтому она Нацуми[5].
– Надо же, – тихо рассмеялась девушка. Даже в улыбке чувствовалась боль. – Получается, родился бы зимой – был бы Фуюто?[6]
– Возможно.
Девушка раскрыла альбом. Новый, с чистым первым листом.
– Можно посмотреть?
– Пожалуйста.
Я взял один из альбомов с тумбочки. Его заполняли рисунки разных парков, какой-то школы – и все до единого такие же красивые, как те, что я уже видел.
– Харуна… сан[7], ты все-таки потрясающе рисуешь. Ходила в художественную школу? – спросил я, но девушка покачала головой:
– Не ходила. За карандаш только в этом году взялась. В больнице скучно, и раньше я книжки глотала одну за другой. По-моему, уже за тысячу перевалила. – А потом добавила: – Кстати, можно просто Харуна.
Ничего себе, рисует всего несколько месяцев, а обогнала человека, который этим занимается с самой началки. Обидно, но перед лицом таких замечательных работ глупо оспаривать этот факт. Я бы даже поверил, если бы мне сказали, что ее рисунки сделаны рукой профессионального художника. Вот бы она написала картину не на этом огрызке, а на полноценном холсте.
– Погоди-ка, что это за школа?..
Я заметил на рисунке очень знакомую деталь. Ну точно, здание средней школы из соседнего района. Там еще рядом парк, по которому я часто катался на велике. Школа выделялась статуей Киндзиро Ниномии[8], которые в наше время уже почти не ставят. И особенно примечательно, что у книги в его руках отбили уголок. Не хватало угла и у Киндзиро на рисунке.
– Я ходила в эту школу. То есть почти все время пролежала в больнице, поэтому мало запомнила, как там все, но что вспомнила – нарисовала. И парк на прошлой странице тоже. Я там когда-то часто гуляла.
– Ого. Ты его очень хорошо запомнила, раз так много деталей нарисовала.
– Да я просто прикидывала, что «кажется, как-то так», так что наверняка много напутала.
Тут я обратил внимание, что и там, и там она нарисовала двух девочек. То они весело идут в школу, то вместе качаются на качелях.
– Это ты на рисунке? А рядом подруга?
– Да, вроде того, – кивнула она, не углубляясь в детали.
На какое-то время повисла тишина, Харуна взяла карандаш и принялась рисовать. Меня мучило любопытство: что получится сегодня? Поэтому я молча следил за ее работой.
Кажется, море. Наверное, пляж, на который она в детстве ездила с семьей. Харуна часто останавливалась, припоминая детали, то и дело бралась за клячку[9] и исправляла всякие мелочи. Белые пальцы девушки совершенно меня заворожили.
Вдруг она бросила взгляд в окно и спросила:
– Стемнело уже. Тебе домой не пора?
И правда. Я совершенно не заметил, как село солнце.
– Ничего себе как поздно! Пора.
Часы на стене показывали полвосьмого, и я поспешно вскочил на ноги. Обнаружил, что мама прислала уже два сообщения. Переживала, что я до сих пор не вернулся.
– Тогда я поеду, – попрощался я и закинул сумку на плечо.
Но у самой двери Харуна меня окликнула:
– Слушай! У меня из-за всего этого не осталось друзей, и ко мне никто никогда не приходит. Если будет свободное время, я была бы рада тебя увидеть, – призналась девушка и тепло улыбнулась. Такой улыбки я у нее еще не видел, и Харуна вдруг стала похожа на самую обычную девочку, а у меня сжалось сердце.
Наверное, мы с ней больше никогда не рассмеемся от души. Я уж точно нет. Меня не порадует даже самый невероятный счастливый случай. Разве что если опухоль в сердце чудом рассосется – тогда, наверное, возликую от всего сердца.
Только этому никогда не бывать.
– Конечно приду. Хочу посмотреть, что получится.
– Спасибо. Только если тебе правда будет больше нечем заняться.
– Хорошо. Ну пока!
Я махнул Харуне рукой и вышел из палаты. Вскоре я покинул затихшее здание.
Рядом с ней мне стало спокойно. Когда бы снова к ней заглянуть? Может, завтра? Нет, лучше, наверное, выждать пару-тройку дней. На обратном пути в автобусном стекле отражалась моя довольная улыбка.
Когда я уже сошел на своей остановке, от мамы пришло третье сообщение. Я не заметил, но она еще и позвонить два раза успела. Усмехнулся, что она у меня такая тревожная, и поспешил домой.
На следующий день раздали результаты теста. Я получил 42 балла[10], но совершенно не расстроился. Иного и не ожидал. Подглядел, что там у Эри, и оказалось, что 71. Она вообще-то хорошо знает математику, так что маловато, по ее меркам.
Я смял листок и бросил его в сумку, а сам отвернулся к окну. Подумал, как повезло в этот раз с рассадкой. Если бы посадили в средний ряд или у стены, я бы так легко от реальности не сбегал.
Прогноз обещал пасмурную погоду, временами дождь. Но ливня не ожидалось, так что зонт я не взял. А тучи наливались подозрительным свинцом. Я пожалел было, что опрометчиво не подготовился к такой возможности, но мысли тут же утекли в другую сторону.
Опять вспомнил школу, которую нарисовала Харуна. Кажется, один из одноклассников, Такада, раньше там учился. Может, и про девушку что-нибудь знает. Надо будет спросить на перемене.
Пока я составлял план действий, на меня опять накричал учитель:
– Хаясака! Хватит ворон считать!
Во время обеденной перемены я быстро умял все, что принес с собой, и пошел гулять по школе. Искал Такаду, который ушел из кабинета раньше меня. Мы с ним толком не общались. В десятом классе учились в разных параллелях, а в этом году нас далеко друг от друга посадили.
В общем, я не знал, где он обычно проводит большую перемену. Но в целом догадывался. По большей части он урывал любую минутку, чтобы почитать. Я предположил, что он уходит в библиотеку, и не прогадал.
Народу там оказалось немало: кто-то зарылся в книжки, кто-то занимался, кто-то искал, чего бы взять с собой. Я не особо увлекался чтением, поэтому оказался в школьной библиотеке впервые. Мне почему-то казалось, что тут должно быть тише, но какие-то ребята болтали между собой, поэтому, наверное, ничего страшного, если я тоже заговорю с Такадой.
Я опустился на стул напротив и окликнул:
– Такада-кун[11], можно кое-что спросить?
Он закрыл книгу и поднял на меня глаза, явно не ожидая, что я с ним заговорю.
– Что именно? – озадаченно уточнил он, поправляя очки в тяжелой черной оправе.
– Ты же из средней школы «Аоба»? Знаешь Харуну Сакураи оттуда?
– Харуна Сакураи… – Он кивнул, явно припоминая. – Точно, точно. Мы вместе учились в седьмом классе!
Тут я удивился: оказывается, мы еще и ровесники.
– Правда? Мне про нее очень интересно узнать.
– Прости, я ее очень плохо знаю. Она ведь очень слабая, и мы почти не разговаривали.
– Да?
– А что такое?
– Да не, если не знаешь, то и ладно. Извини, что отвлек от книги.
Я особенно не рассчитывал, что Такада знает хоть что-то, а выяснил, что мы сверстники. Уже кое-что.