— Где Атлантида? Как туда попасть? — он почти кричал, брызгая слюной, лицо покраснело от злости, шрамы на голове стали ярче.
Я молчал. В голове всплыл момент из игры — как я впервые увидел город: золотые шпили, парящие платформы, бесконечное небо. Это было моё, и он не заберёт. Он схватил меня за волосы — пальцы впились в кожу головы, верёвки натянулись, врезавшись в запястья до крови, — и полоснул лазером по щеке. Жгучая боль, как будто кожу расплавили, прошла через всё лицо, до виска, до глаз. Я замычал, горло сжалось, воздух застрял в груди, но слов он от меня не дождался. В глазах помутнело, подвал поплыл, стены будто наклонились, но я держался, цепляясь за остатки воли.
Он выругался — гортанно, с каким-то звериным рыком — и швырнул лазер на пол. Тот звякнул, откатился к стене и замер, мигая красным. Потом пнул ящик так, что тот загремел по углам, отлетел к двери и застрял в щели.
— Ты думаешь, я шучу? — он ткнул пальцем мне в грудь, ноготь впился в кожу через мокрую от воды и пота футболку. — У меня времени полно. А у тебя — нет.
Он ушёл, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась пыль, оседая на мне мелким слоем. Я остался в темноте, чувствуя, как кровь и пот стекают по лицу, смешиваясь с водой, что ещё не высохла с прошлого раза. Щека горела, как будто туда приложили раскалённый уголь, а ладонь пульсировала, отдавая болью в каждый нерв. Силы таяли, ноги затекли, а в голове гудело, как после цифрового отката в игре. Я пытался дышать ровно, но воздух был тяжёлым, влажным, с привкусом плесени и ржавчины. Где-то за стеной что-то скрипело — может, старая труба, а может, крыса. Я не знал. И не хотел знать. Главное — не сломаться.
На четвёртый день он не пришёл. Я висел на стуле, слушая, как тишина давит на уши сильнее, чем его шаги. Свет из окошка стал чуть ярче — может, утро, а может, просто облака разошлись, пропустив слабый луч солнца. Тело ныло, каждая мышца пульсировала от боли, а сломанный мизинец уже не чувствовался — просто висел, как чужой, распухший и тёмный. Голод грыз изнутри, желудок сводило спазмами, но обезвоживание пока не убивало — спасибо его ведру. Я пытался шевелить руками, хоть как-то размять их, но верёвки впились так глубоко, что кожа под ними превратилась в багровые полосы, местами кровоточащие. Кровь на предплечье засохла коркой, щека всё ещё горела, а запах палёной кожи смешивался с сыростью подвала.
Где он? Устал? Или готовит что-то похуже? Я пялился в дверь, ожидая, что она вот-вот скрипнет, но ничего. Тишина была хуже его криков — она заполняла всё, давила на голову, заставляла думать о том, что будет дальше. Я представлял, как он сидит где-то там, за стенами, точит новый нож или заряжает шокер, ухмыляясь своей гнилой ухмылкой. Или, может, он вообще свалил, решив, что я не стою времени? Мысли путались, голова кружилась от голода, а в глазах мелькали пятна — то ли от усталости, то ли от боли. Ночь пришла незаметно — свет из окошка потускнел, и подвал погрузился в почти полную темноту. Я закрыл глаза, пытаясь отключиться, но боль и голод не давали — они держали меня на грани, как будто кто-то включил режим выживания в реале.
Пятый день тоже прошёл без него. Я уже не понимал, сколько времени сижу тут — сутки сливались в одно мутное пятно, как зацикленный баг в игре. Голод стал невыносимым: желудок урчал, как старый движок, сжимался, требовал хоть чего-то, а во рту пересохло, несмотря на воду, которой он меня поливал. Язык прилипал к нёбу, горло саднило, будто туда засыпали песок. Руки онемели, ноги затекли так, что я их почти не чувствовал — они были как куски мёртвого мяса, привязанные к стулу. Кровь на предплечье потрескалась, щека пульсировала от ожога, а сломанный палец начал пахнуть чем-то неприятным — гнилью, смешанной с металлом. Я пытался отвлечься, вспомнить вкус кофе из автокофеварки, терпкий и горячий, или стейка из "Touring" с его лёгким сиянием от добавок. Но даже это не помогало — воображение глохло, уступая место реальности: бетон, холод, боль.
За окном что-то мелькнуло — тень, может, птица или дрон. Я напрягся, вслушиваясь, но звук не повторился. Может, это Питер? Или я вообще не в городе? Смарт-браслета нет, нейрочип молчит — если в нём и был GPS, то глушилки его давно задавили. Я висел в этой бетонной коробке, как в капсуле, только без питания и надежды. Где этот лысый гад? Бросил меня подыхать? Или проверяет, сколько я протяну? Мысли крутились, как заезженный плейлист: Атлантида, подвал, такси, бар. Я пытался представить, что было бы, если бы я ушёл из "Тропы" пешком, а не взял "еЛаду". Может, всё было бы иначе? Но думать об этом было бесполезно — я тут, и выбора нет.это
На шестой день я уже был на грани. Голод раздирал внутренности, как когти, каждый спазм отдавался в рёбрах, а жажда сжигала горло, превращая его в наждачку. Тело превратилось в один сплошной комок боли: щека горела, рука пульсировала, ноги онемели, а сломанный палец вонял так, что я старался дышать ртом. Я хотел пить, есть, выбраться — хоть что-то, лишь бы не эта тишина и бетон. Лысый так и не появлялся, и я уже не знал, что хуже: его возвращение или это бесконечное ожидание. Стул скрипел подо мной, когда я пытался пошевелиться, но сил почти не осталось — каждый рывок отнимал больше, чем давал. В голове крутились обрывки: набережная, огни города, голос Стаса, смех Петра в баре. Почему он пропал? Может, его кто-то вырубил? Или он устал и решил, что я не стою усилий?
Я пялился в стену, где тень от решётки рисовала полосы, похожие на коды из игры. Они дрожали, когда свет из окошка менялся, и я представлял, что это подсказки к Атлантиде. Глупо, но это держало меня в сознании. Голод выворачивал желудок, жажда душила, а запах собственного тела — пот, кровь, гниль — смешивался с сыростью подвала, создавая тошнотворный коктейль. Я закрыл глаза, пытаясь отключиться, но мозг не давал — он цеплялся за каждый звук, за каждую тень, ожидая, что вот-вот что-то произойдёт. Но ничего не происходило. Только тишина, холод и бетон.
Седьмой день начался с шума. Я вздрогнул — слабый, едва слышный скрип двери где-то вдалеке. Сердце заколотилось, отдаваясь в висках, но сил повернуть голову уже не было. Он? Или кто-то другой? Шаги приближались — тяжёлые, знакомые, с тем же глухим стуком, что я слышал раньше. Лысый ввалился в комнату, держа в руках что-то новое: длинный металлический прут с мигающим и слегка искрящим наконечником, от которого исходило слабое гудение. Его лицо было ещё злее, чем раньше, шрамы на башке блестели от пота, а глаза горели, как у психа, которому всё надоело. Комбез был мятый, с новыми пятнами — похоже, он где-то шлялся эти дни.
— Думал, я тебя бросил? — он оскалился, постукивая прутом по ладони, и каждый удар отдавался в моих ушах, как выстрел. — Нет, парень, я просто дал тебе время подумать. И что? Готов говорить?
Я еле поднял голову — шея затекла, мышцы ныли — и посмотрел на него. Сил почти не осталось, но я выдавил слабую ухмылку, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. Горло сжалось, но я прохрипел, каждое слово царапая, как ножом:
— Иди… в жопу.
Он зарычал, шагнул ко мне и ткнул прутом в рёбра. Ток ударил, как молния, — тело затряслось, я дёрнулся так, что стул заскрипел и чуть не опрокинулся. Боль раскатилась по всему телу, от рёбер до позвоночника, пробивая каждый нерв. Я замычал, сжимая зубы, чувствуя, как слюна смешивается с кровью во рту. Он ударил ещё раз, потом ещё — ток бил волнами, выжигая остатки сил. Я терял счёт, проваливаясь в темноту, но каждый раз выныривал обратно, цепляясь за образ Атлантиды — золотые шпили, уходящие в небо. Говорить я не собирался.
— Ты труп, — бросил он, швыряя прут в угол. Тот загремел, ударившись о бетон, и замер, мигая красным. — Но я ещё вернусь.
ООн ушёл, а я повис на стуле, едва дыша. Капельница гудела, вливая в меня последние капли, но всё плыло — стены, потолок, тени. Я держался. Атлантида моя. И точка.
На следующий день он снова пришёл. Прут всё ещё лежал в углу, мигая красным, но лысый был не один. За ним ввалился старик — сутулый, с редкими седыми волосами, в потёртой куртке, увешанной проводами и старыми гаджетами. В руках он держал древний планшет, экран которого мигал зелёными строками кода, а из кармана торчал моток проводов с обугленными концами. Хакер старой закалки, из тех, что ломали системы ещё до эпохи нейрочипов — и, судя по его виду, не гнушался ломать людей. Лысый ухмыльнулся, глядя на меня, но в его ухмылке было что-то новое — злобное, почти безумное предвкушение.
— Это твой последний шанс, — хрипло бросил он, скрестив руки на груди. — Он вскроет твой чип, как консервную банку. Выпотрошит всё, что ты знаешь про Атлантиду, прямо из твоей башки. А если будешь молчать, он пойдёт глубже — до самого ядра. И знаешь, что тогда? Либо ты сдохнешь, либо останешься пустой оболочкой, пускающей слюни. Говори, или я дам ему команду.
Старик шагнул ближе, подкручивая что-то на своём планшете. Его пальцы, покрытые мозолями и тёмными пятнами от старости, дрожали, но двигались с пугающей точностью. Он вытащил тонкий провод с острым разъёмом, больше похожим на иглу, но понять, что это за провод я не успел — старик воткнул его мне в висок, прямо в порт чипа. Острая боль пронзила голову, как раскалённый гвоздь, и в глазах заплясали искры. Экран планшета засветился ярче, зелёные строки побежали быстрее, а в голове загудело — он копался в моих данных, как крыса в мусорке, но это было не всё.
Лысый наклонился ко мне, его дыхание пахло табаком и металлом. — Где Атлантида? — прорычал он. — Последний раз спрашиваю. Этот старый хрен знает, как ломать чипы старыми методами — грубо, но эффективно. Один неверный сигнал, и твой мозг превратится в кашу. Ты готов рискнуть?
Я молчал, стиснув зубы до хруста. В этот момент я почувствовал, как что-то изменилось — капельница, всё это время гудевшая справа, начала подавать что-то другое. Жидкость в трубке помутнела, приобрела желтоватый оттенок, и по венам поползло жжение, как будто мне вливали кислоту. Сердце заколотилось неровно, в груди сжало, а перед глазами поплыли пятна. Старик что-то буркнул, тыкая в планшет, и гудение в голове усилилось — теперь это был не просто шум, а пульсирующая боль, как будто кто-то вгрызался в мой разум. Я понял: они не просто ищут данные, они готовы убить меня, если я не заговорю. Хакер поднял взгляд, его глаза сверкнули безумным азартом.