– Почему нет секторов для стрельбы? – спрашивает он затем часового. – Вы сейчас – грудная мишень. И если сюда зайдет ДРГ и вас не застрелят сразу, то обстреляют из гранатомета – и… вы «двухсотый». Это же безопасность!
Кречет оборачивается к худому, тот косится на окоп по другую сторону дороги, тоже без секторов для стрельбы.
– Буду идти назад через два часа – чтобы сектора были готовы. Проверю!
Кречет направляется в глубь леса.
– И замаскировать! – шепотом подсказывает ему Проза.
– И замаскировать! – командует Кречет часовым.
Жизнь в лесу кипит. Каждая рота оборудует себе землянки: копают, рубят и таскают бревна.
– Приедет комдив – трахнет вас. – Кречет безошибочно угадывает сержанта – командира взвода.
Высокий, похожий на киноактера разгоряченный работой брюнет снимает куртку и остается в одном свитере. Молчит, изучает лицо Кречета с беспокойством.
– Что тут у вас где?
– Спим все в землянке первого взвода, второму делаем крышу, третьему копаем.
– Близко! Советую эти две недоделанные землянки использовать под склад, баню, что угодно, а для жилья выкопать подальше.
Сержант молчит.
– Окопы для техники когда копать начнете?
Сержант молчит.
– Выделите отделение, я укажу, где копать капониры. Завтра первые «четверки» прибывают. – Кречет имеет в виду БМД—4.
– Есть!
– Мерзнете? – Кречет спускается в единственную целую землянку.
Боец, отделывающий лопатой ступени, сторонится.
– Нет, – отвечает сержант из-за спины Прозы.
Они заходят в землянку втроем. Все ее пространство занимают грубо сколоченные нары в два уровня, ногами ко входу. Слева – печь. Справа на стене на деревянных опорах уложены автоматы.
– Перепрошили газовую печку в дровяную. – В голосе сержанта сквозит гордость.
– Красавцы, – сдержанно хвалит его Проза.
– В умелых руках и хер – балалайка, – говорит Кречет.
Они выходят наружу, зам по вооружению внимательно изучает накат землянки и печную трубу.
– Ночью коптер поднимем с тепляком, осмотрим район.
К кому обращается подполковник – непонятно. Кречет и Проза идут дальше. Сержант решает, что больше не нужен начальству, и возвращается к своим бойцам, роющим землянку.
Среди сосен стоит КамАЗ. Кречет замечает: из-под грузовика что-то капает.
– Водителя мне найдите! – кричит зам по вооружению двум бойцам, которые мимо несут бревно.
Пока один отдыхает, удерживая бревно вертикально на земле, второй боец убегает. Кречет морщится, рассматривает капли на песке под днищем КамАЗа.
– Не можем найти водителя! – солдат возвращается с тем же сержантом – командиром взвода.
– Залезьте в кабину и заведите двигатель! – командует Кречет.
Сержант лезет, двигатель скрежещет.
– Не заводится, – сконфуженно докладывает тот.
– Если руки растут из жопы, то это – ноги. – Зам по вооружению жестом требует освободить кабину, когда сержант выпрыгивает, Кречет забирается в КамАЗ.
У него двигатель заводится. Подполковник прислушивается к звуку работающего мотора, изучает панельную доску. Через две минуты выключает и выбирается наружу.
– Скажите водителю, у него шланг на выходе из расширительного бачка лопнул, антифриз вытекает. После обеда жду КамАЗ в ремроте. И наряд выписать на «Шато»!
Сержант кривится:
– На каждое бревно наряд?
– Ага, – отвечает Кречет, – мы не в Херсоне. Здесь тыл. Требуют порядок.
Он оборачивается к Прозе и трясет пальцем у него перед носом:
– И солярку гражданским машинам так просто уже не отгрузишь!
Проза усмехается. Ему все равно. Позавчера его «Ситроен» завяз в песке по самое днище, разведчики вытащили минивэн руками и отогнали на парковку в Луганск.
Неподалеку у большой палатки зам по тылу Синица разговаривает с кашеваром, рядом под тентом стол и лавки, в метре от них коптит костерок.
– Через час построение батальона. Здесь подождем, – предлагает Кречет и, глядя вопросительно на Синицу, продолжает чуть громче: – Нас же покормят?
– Да-да, сейчас. – Боец оставляет на лавке котелок и удаляется в палатку с припасами.
Проза рассматривает посудину:
– Ух ты, котелки, как в Великую Отечественную. А летом я их не видел.
– У мобилизованных у всех котелки.
– Потому что они едят у себя?
– Нет, Андрей Владимирович, потому что вашей гуманитарки на двадцать дней хватило! – Голос Синицы звенит. – Когда под Херсоном в полку было чуть больше ста человек, я одноразовую посуду за свои деньги покупал. Нормально было. А сейчас в полку двойной штат. Никакой зарплаты не хватит.
Боец в рукавицах, чтобы не обжечься, приносит три кружки чая, ставит на стол, удаляется к костру.
– Мобики?
– Не называйте их так, – требует Синица, – неправильно это.
– Пусть хохлы своих так называют, а у нас мобилизованные, – добавляет Кречет.
Они молча пьют чай.
– В основном мобилизованные, но и добровольцев хватает, – говорит Кречет, – разный народ.
– Откуда?
– Омск, Тюмень, Красноярск, Карелия, в основном мужики хорошие, спокойные и рукастые, – отвечает Синица.
Кречет морщится:
– Может, люди и хорошие, но военкомы – козлы.
Проза смотрит на рассерженного зама по вооружению с удивлением, и Кречет уточняет:
– Вот у человека ВУС – наводчик, и его суют нам в экипаж БМД. А наводчик чего? И уже здесь выясняется, что он срочную служил в гаубичном дивизионе, наводчик «Мсты». Его ж заново учить надо!
На поляне собирается батальон. Из глубины леса повзводно подтягиваются бойцы, строятся поротно. Отдельно стоят разведчики. Проза всматривается в лица, но знакомых не находит.
Из штабного уазика выходит Дрозд. Незнакомый Прозе белобрысый комбат командует:
– Батальон! Смирно! Товарищ подполковник…
В это время кадровик Селен с помощником-лейтенантом вытаскивают из багажника машины стол, несколько картонных коробок, ставят их на землю, стол накрывают красной скатертью.
Дрозд обращается с речью к бойцам. Говорит он о пользе дисциплины.
– Вот есть Овечкин, легендарный нападающий, миллионер и все такое. Но судья свистит, и Овечкин послушно едет куда? На скамейку штрафников. А почему? Потому что правила и дисциплина! Вы на передке встретите ветеранов, кто после Киева, кто после Васильевки, кто после Херсона. С орденами, наградами, ранениями. Всё видели, всё умеют. Но!
Дрозд поднимает указательный палец и повторяет:
– Но! Представьте себя пассажиром на вокзале. Вот ты идешь весь такой важный, солидный, с орденом. И опаздываешь на поезд. Пассажир – долбо…
Начальник штаба запинается, не находит слова заменить ругательство.
– Ты можешь быть сколь угодно крут, но если поезд ушел, ты – не герой, а долбоящер! Это я говорю о важности пунктуальности и дисциплины. Опять же…
«Подобрал-таки синоним!» – радуется за Дрозда Проза.
– …Что кому нужно для обустройства, составляйте списки, подавайте через командиров. Деньги у волонтеров есть. – Дрозд смотрит на Прозу: – Проблема – добыть необходимое… Если у кого есть какие каналы, говорите – всё сделаем. Нам в наступление идти. Каждый «Мавик», каждый ночник, каждый тепляк – всё надо!
Начальник штаба оборачивается к Селену:
– Готовы?
– Минуту!
Селен с помощником выкладывают на столик коробочки с наградами. Батальон ждет. Проза с фотоаппаратом старается занять позицию для съемки, правильную с точки зрения освещения.
– Да я за таким командиром с голой жопой пойду! – восклицает крепкий широколицый блондин, замыкающий в первой шеренге третьей роты.
Все оборачиваются на него с удивлением, и боец поясняет уже тише:
– Я с ним еще в Осетии воевал!
– Смирно! – командует Дрозд.
– Указом Президента Российской Федерации… – читает Селен, – орденом Мужества!
Неуклюже переваливаясь, выбегает из строя удивленный боец, за пару метров от Дрозда переходит на строевой шаг, прикладывает руку к голове, замирает по стойке «смирно».
У ритуала награждения бойцов особая энергетика. Вот они стоят – такие разные и в то же время одинаковые. Звучат торжественные слова, и их лица светлеют. По команде то один, то другой выходят из строя, произносят «Служу России!» и возвращаются в строй уже с наградой на груди. Некоторых вызывают для награждения дважды. Сложен и витиеват путь наградных листов, и не всегда текст листа совпадает с подвигом, но каждый всегда знает, за что награжден, и его товарищи знают. «Это за тот бой? – Да. Под Херсоном на перекрестке. Помнишь?» И вот это ощущение: государство вспомнило обо мне! Наше неказистое неуклюжее государство все-таки вспомнило и, как смогло, наградило! Спасибо, Россия! Плечи бойцов, награжденных и нет, расправляются. Это – строй!
Награждение окончено, но Дрозд не распускает батальон. Селен с помощником поднимают на стол картонные коробки – внутри тельняшки, упакованные в прозрачную пленку.
– Сейчас я обращаюсь к мобилизованным, – говорит Дрозд, – пускай вы не служили в ВДВ срочную, но завтра нам вместе идти в бой. Поэтому мы каждому выдадим тельняшку! Как символ!
Дрозд запинается, но смысл церемонии и так понятен каждому.
– Командиры взводов – ко мне!
Сержанты строятся в шеренгу перед начальником штаба, и Селен, согласно спискам, выдает каждому пачку тельняшек. Десантнику тельняшка полагается после прыжка с парашютом, но сейчас война – не до формальных ритуалов. Вчерашним гражданским мобилизованным важно дать понять, что они не просто так оказались здесь, теперь они – десантники и ничем не отличаются от тех, кто переправился с правого берега Днепра, кто прошел огонь и воду прошлогодних боев.
– Все свободны! Командирам увести подразделения!
Так же как и пришли на поляну, повзводно десантники расходятся, исчезают в лесу. Но штаб полка и комбат остаются. Ждут чего-то.
– Надеюсь, сегодня часовые не облажаются, как вчера? – обращается Дрозд к комбату.