— Да, каждый знал, что с ним будет при любом раскладе. Но яд оказался каким-то слабым. Я хотел застрелиться, но пистолет выбили из рук.
— Вы считаете себя героем?
— Я не хотел быть героем. Я просто хотел умереть за святое дело. Месяц назад хотел покончить с собой, повеситься на полотенце. Но на это не хватило сил.
— Как к вам здесь относятся? Не бьют?
— Жалоб у меня нет. Вот только книг здесь нет, а они для меня — жизнь. Тяжелее всего это переносить. Рука болит нестерпимо, туберкулёз убивает. Больше не существует ничего, на что можно было бы надеяться.
— Если бы вы знали, что последствия убийства в Сараеве послужат причиной такой большой войны, отказались бы от покушения?
— Нет, это не я! Не мы! Покушение — не причина начавшейся войны. Мировая война была неизбежна, потому что есть богатые и бедные люди. Если бедные не хотят больше молчаливо терпеть и быть в рабстве, они обязательно восстанут. А для богатых лучше война, чем революция. И они найдут любой повод для большой войны…
Доктор Паппенхайм спрашивал и дальше участливо, слушал ответы узника внимательно, лишь изредка что-то помечая в блокноте. Много лет спустя он опубликует свои записи. Это случится уже в эмиграции: он сбежит из Вены, спасаясь от преследований фашистов.
Автор (из-за кулис): Летом 1916-го осуждённому Гавриле Принципу в тюремной больнице ампутируют искалеченную при задержании руку. Осенью того же года «добрый» надзиратель тайно сообщит ему о смерти престарелого австрийского монарха Франца Иосифа. Несломленный узник узнает также от него, что в России произошла революция, и большевики заключили мир с Германией. Но Версальский договор будет подписан 28 июня 1919 года — спустя ровно пять лет после покушения в Сараеве. Гаврош не застанет окончания Первой мировой войны, и всего каких-то семи месяцев он не доживёт до образования Королевства сербов, хорватов и словенцев — будущей Югославии.
Действие седьмоеИталия: «Сколько можно терпеть?»
«Италия являлась членом Тройственного союза, но она скорее была запутана в нём, чем связана им. Если говорить о настроениях, то существовало явное различие между политическими лидерами и народом. Один известный итальянский государственный деятель считал, что люди могут быть патриотичными, но всё равно нуждаются в том, чтобы другие думали за них. Однако факт остаётся фактом: войны никто не хотел. Третьего августа 1914 года Италия официально объявила о своей решимости сохранять нейтралитет. А годом раньше уведомила Австро-Венгрию, что если последняя объявит войну Сербии, Италия не станет считать себя обязанной защищать её…
Как только в Европе начались боевые действия, Америка направила в Италию своих военных корреспондентов. Часть из них занималась не только журналистскими делами, но и собирала закрытую информацию, подкупала политиков, выискивая среди них приверженцев войны».
Картина 19-я«Джульетта» объявляет войну
Действующие лица:
✓ Анжелика Балабанова (1877–1965) — видная русская революционерка, секретарь Коминтерна. Одна из основателей Итальянской социалистической партии.
✓ Бенито Муссолини (1883–1945) — политический и государственный деятель, премьер-министр Италии в 1922–1943 годах, вождь (дуче) Национальной фашистской партии.
Место действия — Швейцария.
Время действия — 1904–1915 годы.
Автор (из-за кулис): Известная социалистка Анжелика Балабанова в своих мемуарах писала о своём знакомстве с Бенито Муссолини. Они встречались десять лет. Её даже потом станут называть «русской женой дуче». А в тот день Балабанова была главным докладчиком на митинге в честь 33-й годовщины Парижской коммуны. С первых минут заметила, что её внимание отвлекает одна странная фигура.
ЭТОГО молодого невысокого человека Анжелика никогда раньше не видела. Его горящие глаза притягивали, а неряшливая грязная одежда отталкивала. Он выглядел очень жалким. Массивная челюсть, горечь и беспокойство в чёрных глазах выдавали парня с головой: это очень неуверенный в себе и исключительно робкий человек.
Когда митинг закончился, Анжелика спросила кого-то:
— Не знаете, кто этот молодой человек?
— Это безработный, на родине был, кажется, школьным учителем, сейчас скрывается от военной службы. Спит под мостом, голодает. Утверждает, что он социалист, но, похоже, ничего не знает о социализме. Сильно нуждается.
Анжелику почему-то очень задело положение этого молодого человека, и она подошла к нему, когда тот сидел в одиночестве в задней части зала.
— Товарищ, могу я что-нибудь для вас сделать? — спросила Балабанова. — Я слышала, что у вас нет работы.
Он ответил каким-то истеричным голосом, не поднимая глаз.
— Для меня ничего нельзя сделать. Я болен, мне не на что жить!
Потом, помолчав, продолжил уже тише:
— Мне просто не везет. Несколько недель назад я мог заработать пятьдесят франков, но пришлось отказаться от них. Издатель в Милане предложил пятьдесят франков за перевод брошюры Каутского «Грядущая революция». Но я знаю всего лишь несколько слов на немецком.
— Но я знаю немецкий. И буду рада помочь вам, — сказала Анжелика.
— Вы будете мне помогать? — его голос снова приобрел истерические ноты. — С чего это вдруг?
— Почему бы и нет? Я социалистка. Так случилось, что я выросла в привилегированных условиях и имела возможности, которых вы были лишены. Безусловно, мой долг возместить…
Он был слишком слаб, чтобы противиться этому предложению, и всё же было очевидно, что он презирает себя за то, что поддался на него. Она протянула ему руку и спросила:
— Как вас зовут, товарищ?
— Бенито Муссолини, — ответил он слабым голосом.
…Долгие десять лет Бенито был для Анжелики, наверное, самым близким человеком. Позже она напишет в мемуарах: «Даже представить себе не могла, что отчасти благодаря моей помощи и сочувствию жалкий бродяга встанет во главе движения, которому я отдала свою жизнь, и что он окажется виновным в самом позорном предательстве нашего времени».
Вот он, нервный двадцатилетний юнец — пиджак на голое тело, грязное полотенце вокруг шеи, потерянный бомжеватый взгляд. Вы смогли бы разглядеть в этом типе будущего лидера солнечной Италии? В своих воспоминаниях Анжелика Балабанова будет говорить об этом человеке с неизменным презрением, называть его станет исключительно на «вы». Хотя в жизни чаще было, конечно, «мы» и «ты».
«Когда мы вместе работали над переводом брошюры, я видела, как много такая работа значит для него, как она стимулирует его амбиции. Он и сам не стеснялся признать, что презирает физический труд», — писала она.
А его внутри раздирали нехилые противоречия. Так, великовозрастному бамбино не очень нравилось, когда его называли уменьшительно-ласкательно Бенито. А до Большого Бена он явно не дотягивал: всего на полголовы выше Анжелики. Фривольно-одесский вариант — Беня — этому уклонисту от армии был вообще непонятен.
Можно и просто Бен, но это как-то по-пролетарски, а он всё-таки сын учительницы, сам пытался в школе работать. И родился не в Риме, где тысячи рабов испокон веков ублажали недобитую знать, а в самой революционной части Италии, где каждый второй — анархист.
— Мир просто несправедлив ко мне, — сказал уклонист в первый же день, когда Балабанова вела его, как маленького, в муниципальную баню. — Ничего, мне недолго ходить униженным и оскорблённым. Очень скоро мои идеи выстрелят!
Пока никаких идей у подшефного не наблюдалось. И Анжелика быстро почувствовала его дикую нетерпимость к любому давлению.
— Товарищ! Я ведь помочь хочу, я скорее коллега, чем учитель!
— Не называйте меня «товарищ»! И я сам учитель! — взъярился молодой человек.
Вчера он получил пятьдесят франков за перевод брошюры, и сегодня уже считал позволительным повышать на Балабанову голос.
Бен менялся буквально на глазах. Прочитав «Манифест коммунистической партии», потащил Анжелику в пивной зал, где по вечерам собирались мужчины, с удовольствием выясняющие, кто кого из политиков больше уважает. Это место притягивало Муссолини. Он с наслаждением слушал. А через полчаса ввязался в спор, да так яростно, так энергично стал что-то доказывать какому-то интеллигенту с профессорской бородкой, что дело чуть не дошло до драки. По дороге домой она пыталась успокоить молодого спорщика.
— Да ладно! — рассмеялся Бен. — Я просто оттачиваю голос. Но этого бородатого философа я срезал, будет знать!
Кстати, позже и сам стал считать себя философом. Услышав про Гегеля, заинтересовался им:
— О, вот это интересно! Правильно он говорит, что мир делится на две части: Я и не-Я!
Книги по марксизму, которые Анжелика приносила, перестали его интересовать.
— Недостаточно быть бунтарём! — пыталась убедить она. — Невозможно уничтожить несправедливость, просто злясь на неё. Чтобы вести за собой, нужно многое знать, анализировать неудачи и успех. Читай больше!
А он отвечал ей:
— Вот эти две — Ницше и Шопенгауэра — возьму, а на остальные времени не хватит.
Его уверенность в себе росла день ото дня, он стал щепетильным к своей внешности, в манерах почти исчезла истеричность. Всё чаще Бен садился за письменный стол и делал какие-то наброски. «Это очень хорошо, пусть пробует свои силы, пусть учится», — думала про себя Анжелика.
Разница в шесть лет позволяла Балабановой терпеливо относиться к его напыщенному эгоизму. «Его индивидуализм, восхваление силы и физической храбрости — это всего лишь компенсация собственной слабости, жажды личного признания и самоутверждения, — пыталась Анжелика сама себя убедить. — Все мачо такие. Сумятица в голове пройдёт, как только он почувствует себя по-настоящему равным другим людям».
Однако он не хотел быть равным кому-то. Он всегда хотел одного — стать первым.