– На тех? – Алан показал вилкой куда-то за спину.
Майкл кивнул. Алан сжал зубы и на его скулах заходили желваки.
– Да, наверное… – нехотя признался он. – У меня была очень хорошая работа, Майкл, и я любил ее. Я проповедовал правду, был обаятельным изгоем, с которым мечтали познакомиться городские красавицы и неплохо зарабатывал, сидя за письменным столом. Но я исписался до дыры в душе, и когда нужно было попросту дать кое-кому по физиономии, меня вдруг потянуло в черную меланхолию. Вот ведь удивительно, черт возьми, – Алан ударил себя кулаком по колену, – что вытворяет с человеком его работа! Оказывается, между стрельбой и писательством есть большая разница. Разве я был раньше такой размазней? Скажи, Майкл.
– Не был.
– Вот видишь, – Алан бросил вилку и потянулся за бутылкой. – Впрочем, хватит – хватит! – обо мне. Ты-то как?.. Вижу, что женился. Она вдова, что ли?
– Была.
Алан засмеялся:
– Вижу, что была. А теперь есть ты. Дик и Роб ее детишки от первого мужа?
Майкл кивнул.
– А крошка Мегги и Джон?
– Мои.
– Ты добрый человек, Майкл, и умеешь делать людей счастливыми. Жаль, что я больше не смогу увидеть нашего дядюшку Кейзи. Вы всегда были чем-то похожи, – Алан икнул и припал губами к стакану. – Когда он умер?
– Полтора года назад.
– А почему ты живешь в его доме? На те деньги, что у тебя были, ты мог бы найти хибару получше.
– У меня нет тех денег, Алан.
Алан поставил стакан на стол, но его рука словно прилипла к нему.
– Как это нет? – тихо спросил он.
– Я отдал долг Ника Хадсона Изабелле Рохес и ее дочке Камиле.
Алан тупо моргал глазами, рассматривая лицо брата.
– Какой Изабелле?!..
– Ты забыл, что мы пообещали Нику Хадсону, когда нас окружили ребята Чалмерса.
– Какому Нику? Подожди-подожди, – Алан с силой потер лоб. – Ах, да-да!.. Послушай, Майкл, но насколько я помню, нас тогда было четверо. А пятьдесят тысяч поделить на четыре… – ладонь Алана с силой надавила на лоб. – Получается двенадцать с половиной. У тебя было двадцать пять. А ты что, отдал все свои деньги?
– Так получилось, Алан.
– Что значит получилось? Тебя что, ограбила эта… как ее?.. Изабелла и ее дочка Камила? – Алан повысил голос. – И почему я вытягиваю из тебя слова, как деньги из кошелька жлоба-банкира? Говори, что там, в этой чертовой Мексике с тобой случилось?
Какое-то время Майкл рассматривал стол.
– Она не могла статься в Росарито, Алан, – тихо сказал он.
– Кто не могла?
– Изабелла. Росарито это большая помойная яма и у бедной женщины попросту отняли бы ее деньги. Мне пришлось обвезти Изабеллу и ее дочку в Мехико. А потом я купил табачную лавку…
– За все деньги? За двадцать пять тысяч наших родных, американских долларов в дешевом Мехико?!
– За двадцать две. В сущности, это была не только и столько лавка, а трехэтажное здание почти в центре города. Квартиры в наем и все такое прочее…
В кухню вошла Марта.
– Майкл, – тихо окликнула она.
Майкл взглянул на жену и виновато улыбнулся:
– Нам ничего не нужно, Марта. Ты уходишь?
– Ты знаешь, тетя Гертруда просила зайти. Я с детьми пойду, хорошо?
Майкл кивнул. Женщина вышла.
– Ладно, согласен, табачная лавка и квартиры внаем – довольно лакомый кусочек, – Алан поставил локти на стол, скрестил руки и положил на них подбородок. – Но очень жаль, что твоя сегодняшняя немецкая жена лишена такой чудесной возможности.
Майкл молча пожал плечами и опустил глаза.
– Теперь жалеешь?
– Просто не думаю об этом.
– Ты спал с той мексиканской красоткой?
– Нет. Мы пробыли вместе с Изабеллой всего две недели, а потом я ушел. Меня никто не гнал, но… Так было лучше, понимаешь?
– Не очень. Ты заплатил очень большие деньги, Майкл, только за удовольствие побыть рядом с женщиной. Уверен, что этого не смогу понять не только я. Я уже слышал, что сейчас ты работаешь на табачной фабрике какого-то Джона Филби. Ты покашливаешь и у тебя желтоватый цвет лица.
– Я отдал деньги пять лет назад, Алан, – оборвал Майкл. – И тогда я не думал о том, где и кем буду работать.
– Но мог бы и подумать, – вдруг обиделся за брата Алан. – И хотя бы потому, что человеку свойственно думать о своем будущем.
Пока Алан разливал по стаканам очередные порции виски, Майкл разглядывал что-то за окном.
– Помнишь, ты мне говорил, что все, кто прикоснулся к деньгам Уэсли, умерли? – спросил он.
– Я почти забыл эту дурацкую мысль, – Алан тоже взглянул в окно и не увидел там ничего, кроме темноты. – А что?..
– А я помнил ее всегда.
Алан взял стакан.
– Давай выпьем еще, брат, а потом я задам тебе один очень умный вопрос, – они чокнулись, и после паузы Алан спросил: – Что такое правда нашей жизни, Майкл и почему ее не стоит бояться? Молчишь? А я знаю!..
Виски все сильнее кружило голову Алана. Спиртное мешало думать и темное окно слева от Алана расплывалось большим, мутным пятном. Алан повеселел и уже не знал, что он скажет в следующую секунду.
– …Правда это только вершина, Майкл. Человеку свойственно стремиться к ее пику и быть жестоким во имя достижении этой цели. Вот и весь фокус, брат. Но если человек трусит, он начинает придумывать что-нибудь слащавое и гладенькое – параллельное земле – лишь бы только не идти вперед и вверх. Я знаю это, потому что именно это и случилось со мной в Лос-Анджелесе. И я проиграл. А потому я догадываюсь, что придумал ты, Майкл… Ты придумал совесть и Всевышнего Бога. Да, любой из нас имеешь право придумывать, любить то, что придумал и не любить то, что придумали другие. Но факт в том, что чем уродливее правда жизни – черт бы ее побрал! – тем больше она похожа на реальную действительность и тем меньше нужно придумывать. Ты помнишь наше детство? Помнишь семью Джексонов, которая жила рядом с нами?..
Майкл промолчал.
– По-о-омнишь!.. – Алан широко улыбнулся, откинулся на спинку стула. – Помнишь, как папа-Джексон, этот «доходяга Саймон», приходил к себе домой пьяным и бил жену и детей? Кто хоть раз заступился за них?.. Никто! А когда этот проклятый «доходяга» притащил в салун своего восьмилетнего сына Питера и, под общий гогот, напоил его виски до кровавой рвоты, кто попытался остановить его?
– Мэри Джексон.
– Да, мать Питера. А Саймон бил Мэри ногами и все снова смеялись. Люди так устроены, что если они не считают за человека какого-то мерзавца, то они примерно так же оценивают его близких. – Алан подался вперед, оперся локтями на стол и приблизил свое лицо к потупленному лицу брата. – Скажи мне, Майкл, если бы ты сейчас оказался в том проклятом салуне, ты пристрелил бы Саймона?
Майкл кивнул.
– Ну а тогда в какую же правду ты веришь на самом деле? Оказывается, она в одном патроне, Майкл, а ее наконечник – пуля – похож на чертову пирамиду или гору, о которой я уже говорил.
– Ты прав, Алан, я бы выстрелил… Но в пуле нет никакой вершины и никакой правды.
Алан усмехнулся.
– Ты читал мои книги, Майкл?
– Да.
– В них есть правда?
– Нет. Вспомни хотя бы Ховарда Уэсли. Его убила не пуля и не придуманный сложный сюжет, а камень, который я случайно сдвинул с места.
– Ты намекаешь на Божий промысел?
– Я этого не говорил. Но наш мир, вообще-то, очень загадочная штука, Алан. Тем более что все, кто прикоснулся к золоту Уэсли, действительно умерли. Кроме нас с тобой…
– И поэтому ты отдал все свое золото? Подчеркну – все. Ты хотел выжить?
– Нет, тут другое, Алан. Я просто понял, что не могу отдать только часть.
– Но жить-то – выжить! – ты хотел или нет?
– Тогда я не думал об этом.
– Он не думал! – Алан грохнул кулаком по столу. – Да ты вообще умеешь думать или нет? Давай снова вернемся в салун с маленьким Питером, его матерью Мэри, пьяницей-отцом и хохочущими мерзавцами. Если правды нет в пуле, которой ты застрелил бы Саймона, то где она и в ком?
– В матери Питера, Алан.
Алан на секунду замер с открытым ртом.
– В ком?!.. – удивился он. – В Мэри Джексон, в бессильной и слабой женщине, пытающейся спасти своего ребенка? В женщине, лежащей на полу, которую бьют ногами?
– В ней.
Алан плюнул в тарелку и потянулся за бутылкой.
– Давай выпьем еще, Майкл. Тебе нужно прочистить легкие от табачной пыли, а мне промыть мозги. Ты говоришь загадками и я отказываюсь… Нет, отказываюсь с негодованием и возмущением понимать твои идиотские рассуждения.
20.
Алан проснулся от тихого шороха рядом с постелью. Женская рука поставила на тумбочку большую чашку с дымящимся кофе.
«Нет, я еще сплю», – Алан улыбнулся и отвернулся лицом к стене. Ему было лень открывать глаза, лень думать и даже легкое движение в постели вызывало у него головную боль.
Целых пять минут он бездумно рассматривал темноту перед собой и вдыхал приятный запах чистой наволочки.
«Ох, и дурак ты, Майкл, – наконец ожила в его голове первая мысль. – Конечно, нам обоим нечего было делать в банде Ховарда Уэсли, но если уж так получилось… Все деньги-то отдавать зачем?»
Он лег на спину и открыл глаза. Где-то, совсем близко от двери спальни, засмеялся маленький ребенок.
«А может быть Майкл не дурак, а просто он… ну, тоже как этот ребенок? – Алан привстал на локте и взял чашку с тумбочки. – Майкл всегда был таким… И это я, тогда злой как черт на весь мир, притащил его к Уэсли».
Алан сделал первый глоток и удивился приятному и терпкому вкусу кофе. Марта не пожалела ликера и уже через пару минут в голове Алана здорово посветлело. Он поднял чашку, опрокинул ее и, снова улыбаясь, стал ловить открытым ртом последние капли.
«Пора вставать. Пора уезжать в Нью-Йорк и начинать все сначала. Жаль, что я не ответил на письмо Гирланда… Старик не забыл меня, когда уехал из Лос-Анджелеса. Кажется, он написал, что у меня есть отличный шанс переделать пару повестей в пьесы и поставить их на сцене. Но вместо работы, милый Алан, ты предпочел сладкую жизнь провинциального гения-изгоя…»