— «Бухарест» так «Бухарест»!
Они пошли переулками, чтобы сократить путь, мимо бывших купеческих домиков с облезлой штукатуркой. Сейчас эти домики — памятники былого чванливого достатка — казались карликами.
— Замоскворечье немного похоже на наши Сокольники, правда? — спросил Леонид, оглядываясь по сторонам.
— Чем?
— Такие же кривые улицы и переулки, такие же дома, покосившиеся от времени, как и у нас в Сокольниках, тихо, малолюдно, только здесь жили главным образом купцы, а у нас рабочий люд. Вот посмотрите, какой дом — приземистый, одноэтажный, с маленькими окнами, похожими на бойницы, а рядом двор. Здесь, наверно, жил с семьей купчишка так себе, средней руки, а чуть подальше, смотрите, дом уже двухэтажный, парадный ход прямо с улицы, рядом большой, тенистый сад. А ограда! Чугунная, фасонного литья. Такая ограда стоила немалых денег. Не иначе как в этом доме жил купец первой гильдии, владелец большого лабаза на Варварке или в Рыбном переулке…
— Странно, вас это еще интересует? Я родилась и выросла на Чистых прудах, недалеко от Мясницких ворот, и, откровенно говоря, мне ничуть не жаль старой Москвы, — задумчиво сказала Муза.
Разговаривая о пустяках, каждый из них невольно оттягивал время, когда придется говорить о серьезном.
Они дошли до гостиницы, поднялись на шестой этаж, в ресторан. Посетителей действительно было мало, они сели у окна.
— Кутнем? — спросил Леонид, просматривая меню.
— Просто пообедаем!
— А вина выпьем?
— Выпьем по бокалу, если вам так уж хочется.
Леонид заказал закуску, обед, бутылку вина и все так неловко, что Муза сразу поняла — ресторанный опыт у него небольшой. И это было приятно ей.
Молча выпили по бокалу вина.
Муза оказалась смелее и начала первая:
— Вы хотели о чем-то поговорить со мной.
— Хотел и хочу поговорить о многом. А вот с чего начать, не знаю… Прежде всего… мне было очень грустно без вас! — набравшись духа, сказал Леонид. — Потом хотел спросить, почему вы рассердились, когда я спросил вас о Никонове.
— Он нехороший человек, и о нем не стоит говорить…
— Что он нехороший человек, я знаю лучше вас, и узнал это значительно раньше…
— Разве вы знакомы с ним?
— К сожалению, знаком…
— Тогда расскажите все, что знаете! — Она слегка покраснела, тонкие пальцы ее нервно теребили край скатерти.
— Когда-то Никонов работал у моего отчима, начальника Главшерсти, главным механиком. Бывал у нас дома… Мы знали его как подхалима, подлизу, только отчим этого не замечал, а может быть, ему нравились именно такие помощники… Никонов занимался всякими темными махинациями, и за это его посадили в тюрьму. Совсем недавно он опять выплыл на поверхность…
— Разве он не за отца сидел?
— Значит, он сочинил для вас сказку о своих страданиях за грехи родителей? Действительно, отец его был городским головой, кажется, в Воронеже. Его расстреляли в годы гражданской войны за активную контрреволюционную деятельность. Но Юлий Борисович сидел за уголовщину, — это я знаю совершенно точно. Он — проходимец, аморальный человек. Вот почему его знакомство с вами огорчило меня…
Муза внимательно слушала Леонида, катая по скатерти хлебные шарики.
— И вы, конечно, подумали: скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Не так ли?
— Нет, не так! Мне просто хотелось предостеречь вас! Вот и все…
— Я сама раскусила Никонова, но, к сожалению, с небольшим опозданием. А теперь, после вашего рассказа, нахожу объяснение некоторым странностям в его поведении. Впрочем, лучше не будем говорить об этом…
— Почему?
— Мне неприятно…
За окном сгустились сумерки. В небе появились первые, еще бледные звезды.
Леонид снова наполнил бокалы вином и, подняв свой, тихо сказал:
— Выпьем за доверие друг к другу!..
Муза только пригубила вино.
— Пора и честь знать! Пойдемте, уже поздно. — Не дожидаясь ответа, она поднялась.
Провожая Музу от метро до дома, Леонид впервые отважился взять ее под руку, и она не стала возражать. Около своего дома она быстро оглянулась по сторонам, поцеловала Леонида в губы и, не сказав ни единого слова, скрылась в подъезде. Счастливый, ошеломленный стоял Леонид под ее окнами и, когда в них зажегся свет, повернулся, медленно направился домой…
Спустя полчаса, когда Муза в легком халатике лежала на диване с книжкой в руке и больше думала, чем читала, за дверью послышался веселый голос Юлия Борисовича.
— Так поздно!.. — Муза стояла в нерешительности, не зная, открыть ему дверь или нет.
— Поздно? Время детское, — всего девять часов. Откройте, пожалуйста, у меня к вам дело!
Она попросила Никонова подождать, надела платье, поправила волосы, слегка подкрасила губы. Потом молча открыла двери и отошла в сторону.
— Долго, однако, вы заставляете ждать! — с шутливой укоризной сказал Юлий Борисович.
— Я была раздета, — почему-то оправдывалась Муза Васильевна.
— Что же вы смущались? Слава богу, я уверен, что это зрелище стоит всех ухищрений портных. — Юлий Борисович никогда не позволял себе говорить такие пошлости, и Муза Васильевна догадалась, что он пьян.
Она промолчала, подошла к окну и, скрестив руки на груди, молчала.
— Вижу, вы не в настроении, а жаль! — сказал Юлий Борисович.
— Нам не о чем разговаривать… — Она даже не повернулась.
— Не о чем? Я пришел к вам с самыми серьезными намерениями. Будьте моей женой! Хотите — пойдем в загс, хотите — в церковь, для вас я готов на все… Не бойтесь, я создам вам райскую жизнь, вы будете иметь все, что захотите, больше, чем жена любого министра или академика… Уйдете с работы, станете жить в свое удовольствие. Не будете больше корпеть над переводами никому не нужных технических опусов!
Она продолжала молчать.
— Мне хотелось бы получить прямой и ясный ответ на мое предложение!
— Я уже ответила вам.
— Это было сделано необдуманно… Поймите, я вас люблю! Вы для меня самая желанная из всех женщин, населяющих земной шар.
Он подошел к Музе, попытался взять ее за руку. Она резко отшатнулась от него.
— Мне противно слышать от вас все это.
— Что? Нового любовника завели? — Лицо Юлия Борисовича было искажено от злости.
— Вы мерзкий, мерзкий человек, — задыхаясь проговорила Муза Васильевна. — Я проклинаю день и час, когда познакомилась с вами. Уходите! Уходите сейчас же и забудьте навсегда дорогу в мой дом, — сказала она.
— Ах, так? Ну погодите, вы еще пожалеете… А узнаю, кто ваш любовник, и ничего не пожалею, чтобы свернуть ему шею. Вам… вам тоже несдобровать!.. Такого оскорбления я никому не прощу.
Юлий Борисович со злобой хлопнул дверью. Через минуту он вернулся и застал ее в той же неподвижной позе.
— Ну, Музочка, простите меня, я был вне себя и, кажется, наговорил глупостей. Нервы… Бросьте все это, пойдемте со мной. Клянусь вам всеми святыми, что вы единственная женщина, которую я люблю. И сделаю для вас все, что вы захотите, ничего не пожалею. Пойдемте.
Муза Васильевна резко повернулась к нему.
— Уходите немедленно, или я закричу, позову милицию!.. Думаю, вам не очень приятно встречаться с представителями власти!
— Я так и знал, — оклеветали!.. Кто это? Скажите, очень прошу, что он рассказал вам про меня?
— Уходите!
— Хотите, на колени стану, только скажите! Это для меня очень важно…
— Я знала, что вы дурной человек. Оказывается, вы еще и трус!
Юлий Борисович медленно вышел из комнаты, тихо притворив за собою дверь.
11
Осложнения возникли неожиданно.
Казалось, все идет гладко. Сбытовики заключили прямые договоры на поставку товара. Банк открыл кредит на финансирование капитального строительства, и на площадке появились рабочие районного стройтреста. В помощь строителям цеха ежедневно выделяли по пять — семь человек. Кирпичная кладка новостройки подымалась на глазах. Варочка и Шустрицкий разработали положение о хозрасчете, — цеха заключили между собой договоры и рьяно следили за их выполнением. На фабриках, в цехах и бригадах развернулась такая кипучая работа по сбору предложений, что удивились сами организаторы ее — Власов и Сергей.
— Вот что значит развязать инициативу масс! — сказал Власов Сергею. — На прядильной фабрике поступило более трехсот предложений, а на ткацкой еще больше — почти семьсот. Меньше всего предложений поступает от красильщиков и отделочников.
— Это понятно, — на красильно-отделочной фабрике недавно проводили реконструкцию, наладили поток, там недоделок осталось меньше. К тому же там, с помощью Анны Дмитриевны и Никитина, научились красить синтетику.
— Нужно следить, чтобы рабочим давали ответ при любых обстоятельствах, — посоветовал Власов. — Предложение принимают — сообщи об этом автору, укажи примерные сроки внедрения. Отклоняют — тоже сообщи, объясни почему. Иначе человек потеряет веру в свои силы, станет рассуждать по старой поговорке: куда, мол, нам с суконным рылом да в калашный ряд!..
Короче, все шло нормально. И вдруг возникли осложнения, — неожиданно, как гром среди ясного дня.
Для того чтобы обеспечить выработку и поставку товара по новым образцам, нужна была пряжа высоких номеров — шерстяная и с примесью искусственного волокна. Фабрики-поставщики отказались перезаправляться и упорно продолжали отпускать пряжу в старом ассортименте. Это грозило комбинату большими неприятностями. Выпуск старого, всем надоевшего товара свел бы на нет все усилия комбината. А руководители комбината попросту выглядели бы болтунами. Пошли бы разговоры: вот, похвастались, пошумели, а в итоге — пшик, товар-то выпускают старый. Этого не простили бы и торгующие организации, они могли разорить комбинат санкциями, штрафами за невыполнение договорных обязательств по поставке товара в соответствующем ассортименте.
Власов попробовал было переговорить с руководителями фабрик-поставщиков, но из этой затеи ничего путного не получилось. На его просьбу хоть частично изменить номера поставляемой комбинату пряжи один директор ответил ему так резко, что Власов даже растерялся: